Общество копирования - Вальтер Беньямин

когда говорю, что опыт – это морская болезнь на суше». Неспроста точкой наблюдения в первом из его «созерцаний» оказываются качели. Кафка не устает высказываться о зыбкости переживаний. Каждое из них уступает и смешивается со своей противоположностью. «Дело было летом, – так начинает он свой „Стук в ворота“, – в жаркий день. Возвращаясь домой вместе с сестрой, мы проходили мимо запертых ворот. Не знаю, из озорства или просто так, от нечего делать, сестра моя постучала в ворота, а может, она и не стучала, а только погрозила кому-то кулаком». Сама возможность третьего варианта выставляет в ином свете два других, которые поначалу казались безобидными. Именно из болотистой почвы подобных переживаний возникают женские персонажи Кафки. Это именно твари болотные – вроде Лени, которая «растопырила средний и безымянный пальцы правой руки»: кожица между ними «заросла почти до верхнего сустава коротеньких пальцев». «Да, было времечко, – вспоминает двусмысленная Фрида о своей предыстории. – Ты ведь никогда не спрашивал меня о моем прошлом». Это прошлое возвращает нас в темную, глубокую утробу, место спаривания, «беспорядочная неистовость которого», говоря словами Бахофена, «ненавистна чистым силам небесного света и вполне оправдывает наименование luteae voluptates [грязные, илистые наслаждения (лат.)], которое употребляет применительно к нему Арнобиус».

Только с этой точки зрения можно понять технику Кафки-рассказчика. Всякий раз, когда персонажи романов хотят что-то сказать К., каким бы важным или удивительным это ни было, они делают это непринужденно и с намеком на то, что он, вероятно, и так все время это знал. Как будто ничего нового не сообщается, как будто герою просто тонко предлагают вспомнить что-то забытое им. Именно так интерпретирует ход событий в «Процессе» Вилли Хаас, и вполне обоснованно: «Главным предметом этого процесса, да что там – истинным героем этой невероятной книги является забвение… чье… главное свойство состоит в том, что оно и самое себя забывает тоже… Оно обретает здесь черты почти телесные, становится в фигуре обвиняемого чуть ли не воплощением самое себя, образом пусть и немым, но чрезвычайно выразительным…» Вероятно, нельзя отрицать, что «эта таинственная сердцевина книги… берет свои истоки в иудейской религии». «Именно в ней памяти как проявлению благочестия принадлежит совершенно особая и таинственная роль. Ибо… не просто одно из свойств, а сокровеннейшее свойство Иеговы состоит в том, что он не забывает о сохранении собственной безупречной памяти „до третьего, четвертого колена“, да хотя бы и „до сотого“; поэтому самый святой акт… ритуала есть стирание грехов из книги памяти».

То, что забыто, – и это понимание открывает нам еще один путь к творчеству Кафки, – никогда не является чем-то сугубо индивидуальным. Все стертое из памяти смешивается с тем, что было забыто в доисторическом мире, образует бесчисленные, неопределенные, меняющиеся соединения, дающие постоянный поток новых, странных сочетаний. Забвение – это вместилище, из которого неисчерпаемый промежуточный мир в рассказах Кафки стремится к свету. «Только полнота мира, она одна и является для него действительностью. Всякий дух должен быть опредмечен и обособлен, чтобы получить здесь место и право на существование… Духовное, если оно вообще играет какую-то роль, становится духом, призраком. А духи превращаются в совершенно обособленных индивидуумов, каждый со своим именем и каждый на свой лад привязанный к имени их почитателя… Полнота мира ничтоже сумняшеся переполняется еще и их полнотой… Беспечно усугубляя эту давку, все новые и новые духи поспешают к старым… каждый со своим именем и на особицу от остальных». Все это относится не к Кафке, а к Китаю. Так Франц Розенцвейг описывает китайский культ предков в своей книге «Звезда избавления». Но так же, как непроницаем мир всех важных для него вещей, так же непроницаем для Кафки и мир его предков, и только одно ясно – мир этот, как стволы тотемных деревьев у первобытных дикарей, спускается вниз, к зверью. Кстати, Кафка – не единственный писатель, для которого звери являются вместилищем забвения. В проникновенном рассказе Тика «Белокурый Экберт» забытое имя маленькой собачки Штромиан означает таинственную вину. Вполне понятно, почему Кафка не уставал прислушиваться к зверям, стараясь уловить в них забытое. Они, конечно, не цель, но без них не обойтись. Пример тому – «голодарь», который, «собственно говоря, служит лишь препятствием на пути к зверинцу». А звери в «Норе» или в «Гигантском кроте» – разве не очевидно, что они роются не только в земле, но и в своих мыслях? И все же это мышление чрезвычайно непостоянно. Оно неудержимо мечется от одной заботы к другой и гложет каждую тревогу с переменчивостью отчаяния. Поэтому у Кафки есть и бабочки. Мучимый чувством вины охотник Гракх, не желающий ее признавать, превратился в бабочку. «Не смейтесь», – говорит охотник Гракх. Это несомненно: из всех созданий Кафки животные чаще всего имеют свойство размышлять. И то же место, что в правосудии – продажность, в их мышлении занимает страх. Оно вносит путаницу, но в то же время является единственной надеждой. А поскольку самая забытая чужбина – это наше тело, можно понять, почему Кафка назвал рвавшийся у него из нутра кашель «зверем». Это был самый первый разведчик огромной стаи.

Самый странный выродок, которого у Кафки зачали доисторический мир в совокупности с виной, – это Одрадек. Выглядит он «как плоская звездчатая шпулька ниток», да он «и в самом деле кажется обтянутым нитками»; но это непременно оборванные, старые, связанные из кусочков да еще спутанные нитки; из середины звездочки, вдоль оси, торчит маленькая палочка, с этой палочкой соединена еще одна, идущая по лучу. Как раз на ней и на одном из «лучей звезды» все это вместе взятое и может «стоять прямо, как на двух ногах». Одрадек «появляется то на чердаке, то на лестнице, то в коридоре, то в прихожей», то есть предпочитает те же места, что и суд, который расследует вину в «Процессе». Чердакам присуще становиться местами для выброшенных, забытых предметов. Возможно, необходимость предстать перед судом порождает чувство, схожее с тем, с которым человек подходит к сундукам на чердаке, запертым на долгие годы. Хочется отложить это занятие до конца времен, так же как К. намеревается всю жизнь работать над своим оправдательным трактатом, чтобы закончить его уже «когда-нибудь на пенсии, ради ублажения впадающего в детство ума».

Одрадек – это форма, которую принимают вещи в забвении. Они искажены. Искажена «забота отца семейства», которую никто не может толком описать; искажено огромное насекомое, о котором мы, правда, слишком хорошо знаем, что оно представляет Грегора Замзу; искажено крупное животное, наполовину ягненок, наполовину котенок, для которого