Общество копирования - Вальтер Беньямин

«нож мясника» был бы «избавлением». Эти персонажи Кафки связаны длинной чередой образов с прообразом искажения – с горбуном. Среди образов, встречающихся в рассказах Кафки, нет более частого, чем образ человека, низко склонившего голову на грудь. От усталости горбятся у него судейские в «Процессе», от шума – портье в «Америке», наконец, просто от низкого потолка – молодой человек из рассказа «На галерке». В «исправительной колонии» исполнители пользуются архаичным аппаратом, который наносит на спине обвиняемого буквы с завитушками, умножая удары и нагромождая орнамент до такой степени, что спина виновного становится как бы зрячей, так что обвиняемый уже спиной способен расшифровать письмена, из которых он должен вывести природу своей прежде неизвестной ему вины. Именно на спину возлагается эта обязанность. У Кафки так всегда. Вот что мы находим в ранней дневниковой записи: «Чтобы быть потяжелее, а это, мне кажется, способствует засыпанию, я скрестил руки и положил кисти на плечи, так что я лежал как навьюченный солдат». Весьма ощутимо, что нагруженность здесь приравнивается к забытью спящего человека. Тот же символ встречается в народной песне «Горбатый человечек». Этот маленький человек живет в искаженной жизни; он исчезнет с приходом Мессии, о котором один великий раввин однажды сказал: он не хочет менять мир всей своей силой, а лишь слегка подправит его.

«Захожу в свою каморку

В предвечерней полутьме,

Там горбатый человечек

Вроде как смеется мне».

Этот смех – смех Одрадека, который «…звучит примерно как шорох в палой листве».

«Только преклоню колени,

Чтоб молитву сотворить,

А горбатый человечек

Вроде как давай просить:

Помолись, дитя, от веку

За горбатого калеку».

Так заканчивается народная песня. В своих глубинах Кафка затрагивает почву, которую ему не давали ни «мифический дар предвидения», ни «экзистенциальная теология». Это ядро народной традиции, как немецкой, так и еврейской. Даже если Кафка не молился – а этого мы не знаем, – он все равно в высшей степени обладал тем, что Мальбранш называл «природной молитвой души», – дар внимания. И в это внимание он, как святые в молитву, вобрал всякую тварь живую.

Санчо Панса

В одной хасидской деревне, как гласит история, евреи сидели вместе в бедной корчме в один из субботних вечеров. Все они были местными жителями, за исключением одного человека, которого никто не знал, – очень бедного, оборванного, сидящего на корточках в дальнем темном углу комнаты. Обсуждались самые разные вещи, а потом поступило предложение, чтобы каждый рассказал, какое желание он загадал бы, если бы оно могло исполниться. Один человек хотел денег, другой – зятя, третий мечтал о новой столярной скамье, и так каждый говорил по очереди. Когда все закончили, остался только нищий в своем темном углу. Неохотно и нерешительно он ответил на вопрос. «Я хотел бы быть могущественным королем, правящим большой страной. Однажды ночью, когда я спал бы в своем дворце, в мою страну вторгся бы враг, и к рассвету его всадники проникли бы в мой замок, не встретив никакого сопротивления. Пробудившись от сна, я не успел бы даже одеться, и мне пришлось бы спасаться в рубашке. Мчась через холмы и долины, через леса днем и ночью, я бы в конце концов благополучно добрался до скамьи в этом углу. Вот мое желание». Остальные обменялись непонимающими взглядами. «И что же хорошего принесло бы тебе это желание?» – спросил кто-то. «У меня была бы рубашка», – последовал ответ.

Эта история переносит нас в самые недра мира Кафки. Никто не говорит, что искажения, которые пришедший однажды Мессия исправит, затрагивают только наше пространство; несомненно, они искажают и наше время. Кафка наверняка имел это в виду, поэтому и дедушка в одном из его рассказов говорит: «Жизнь все-таки удивительно коротка. Сейчас, в моей памяти, она до того сжалась, что мне, к примеру, трудно уразуметь, как это молодой человек способен отважиться ну хотя бы поехать верхом в соседнюю деревню, не опасаясь не то что несчастного случая, а просто того, что его обычной, вполне счастливо убегающей жизни на такую прогулку заведомо не хватит». Брат этого дедушки – нищий, чья «нормальная» жизнь, которая «проходит счастливо», не оставляет ему времени даже на желание, однако он освобождается от этого желания в ненормальной, несчастливой жизни, то есть в бегстве, которое он пытается совершить в своем рассказе, и обменивает заветное желание на исполнение чего-то прозаического.

Среди созданий Кафки есть семейство, которое по-особому относится к краткосрочности жизни. Родом оно из «города на юге… про который… говорят: „Ну и люди же там! Представляете, вообще не спят“. – „Как так не спят?“ – „А потому что не устают“. – „Как так не устают?“ – „А потому что дураки“. – „Так разве дураки не устают?“ – „А чего им, дуракам, уставать-то!“» Видно, что дураки сродни неутомимым помощникам из «Замка». Но в этом клане есть и нечто большее. О помощниках сказано, что по лицам их «можно было принять за совсем взрослых, даже за студентов». На самом деле студенты, которые появляются в самых странных местах произведений Кафки, являются глашатаями и предводителями этого семейства. «Но когда же вы спите?» – спросил Карл, удивляясь все больше. – «Когда сплю? – переспросил тот. – Вот доучусь, тогда и высплюсь». Это напоминает нежелание детей ложиться спать: ведь, пока они спят, может произойти что-то, что их волнует. «Не забудь самое лучшее!» – это изречение знакомо нам по смутному «множеству старинных повестей, хотя, может быть, не встречается ни в одной». Но забвение всегда поражает как раз самое лучшее – оно забирает возможность спасения. «Намерение мне помочь, – иронически замечает неприкаянно блуждающий дух охотника Гракха, – есть болезнь, которую надо лечить в постели». Пока студенты учатся, они не спят, и, возможно, то, что они не спят, – лучшее, что есть в их занятиях. Голодарь постится, привратник молчит, а студенты бодрствуют. Так завуалированно действуют у Кафки великие правила аскетизма.

Их главное достижение – это учеба. Кафка с почтением извлекает воспоминание о ней из давно забытого детства. «Почти совсем как когда-то Карл, – как же давно это было! – сидя дома за родительским столом, писал свои домашние задания; отец в это время либо газету читал, либо делал записи в конторской книге и отвечал на корреспонденцию фирмы, а мама шила, высоко выдергивая из ткани иголку на длинной нитке. Чтобы не мешать отцу, Карл клал перед собой на