Общество копирования - Вальтер Беньямин

драма сама по себе. Сцена, на которой происходит эта драма, – всемирный театр, открывающийся небу. С другой стороны, это небо – лишь фон; исследовать его по его собственным законам – все равно что обрамлять нарисованный задник сцены и вешать его в картинной галерее. Как и Эль Греко, Кафка над каждым жестом разверзает небо; но, как и у Эль Греко, крестного отца экспрессионистов, важнейшим элементом и центром события остается жест. Люди, заслышавшие стук в ворота, ходят, съежившись от страха. Так изобразил бы ужас китайский актер, но никто при этом не подал бы виду. В другом месте К. сам немного играет. Сам того не сознавая, „медленно и осторожно он возвел глаза кверху… не глядя, взял одну из бумаг со стола, положил ее на ладонь и, постепенно поднимаясь с кресла, стал протягивать ее обоим собеседникам. Он ни о чем в это время не думал, а действовал так, как, по его представлению, ему придется действовать, когда он наконец подготовит тот важный документ, который его окончательно оправдает“. Этот животный жест сочетает в себе предельную загадочность и предельную простоту. Можно долго читать рассказы Кафки о животных, не понимая, что они вовсе не о людях. Стоит только встретить название существа – обезьяна, собака, крот, как вдруг испуганно вскидываешь взгляд и понимаешь, что ты уже далеко от человеческого континента. Но у Кафки всегда так; он лишает человеческий жест его традиционных опор, и тогда у него появляется предмет для бесконечных размышлений.

Как ни странно, эти размышления бесконечны даже тогда, когда их отправной точкой становится одна из философских сказок Кафки. Возьмем, к примеру, притчу „У врат закона“. Читателя, прочитавшего ее в сборнике „Сельский врач“, возможно, поразило бы наличие в ней весьма туманного места. Но привело бы это его к бесконечной череде размышлений, прослеживаемых в этой притче в том месте, где Кафка берется ее интерпретировать? В „Процессе“ это делает священник, причем в такой важный момент, что кажется, будто весь роман – не что иное, как развернутая притча. Слово „развернутая“ имеет двойной смысл. Бутон разворачивается в цветок, а бумажная лодочка, делать которую учат детей, разворачивается в плоский лист. Этот второй вид „развертывания“ действительно уместен в притче; читателю приятно „разгладить“ его, чтобы смысл был как на ладони. Притчи Кафки, однако, разворачиваются в первом смысле, то есть как бутон в цветок. Поэтому их эффект напоминает поэзию. Это не значит, что его прозаические произведения полностью принадлежат к традиции западных прозаических форм; скорее они имеют такое же отношение к канону, как Агада к Галахе. Это не совсем притчи, и все же их не хочется принимать за чистую монету; они поддаются цитированию и могут быть рассказаны с целью толкования. Но есть ли у нас то учение, которое интерпретируют притчи Кафки и которое проясняют позы К. и повадки кафкианских зверей? Его не существует; мы можем лишь предполагать, что те или иные места у Кафки связаны с ним, имеют его в виду. Кафка мог бы сказать, что это сохранившиеся от учения реликты, хотя мы могли бы рассматривать их как предтечу, подготавливающую само учение. В каждом случае речь идет о том, как организованы жизнь и труд в человеческом обществе. Вопрос этот занимал Кафку тем больше, чем непостижимей казался ответ на него. Если Наполеон в своей знаменитой эрфуртской беседе с Гете на место фатума поставил политику, то Кафка, перефразируя это высказывание, мог бы определить судьбу как организацию. Он сталкивается с ней не только в обширной иерархии чиновничества в „Процессе“ и „Замке“, но и в еще более конкретной форме – в сложных и неисчислимых строительных планах, почтительная модель которых показана нам в притче „Как строилась Китайская стена“.

„Стене предстояло стать защитой на долгие века, а потому необходимыми предпосылками этого труда были особое тщание, использование строительной мудрости всех времен и народов, а также неусыпное чувство личной ответственности у всех строителей. На простейшие работы, правда, можно было привлекать и несведущих поденщиков из народа, мужчин, женщин, детей – любого, гораздого трудиться за хорошую плату; однако уже для управления четверкой таких поденщиков требовался сведущий в строительном деле человек… Мы, – а я смею думать, что говорю здесь от имени многих, – лишь в расшифровывании распоряжений верховного руководства понемногу смогли распознать свои собственные возможности и понять, что без руководства этого ни школярских познаний наших, ни просто человеческого разумения не хватит для выполнения тех мелких работ, которые надлежало нам совершить внутри огромного целого“. Эта организация напоминает судьбу. Мечников, изложивший это в своей знаменитой книге „Цивилизация и великие исторические реки“, использует выражения, которые могли бы принадлежать Кафке. „Каналы Янцзы и дамбы Хуанхэ, – пишет он, – по всей вероятности, являются результатом умело организованного совместного труда… многих поколений… Малейшая небрежность при прокладывании рва или укреплении плотины, малейшая небрежность или проявление эгоизма со стороны отдельного человека или группы людей в деле сохранения общего водного богатства становятся в таких незаурядных обстоятельствах источником социального зла и далеко идущих общественных потрясений. Следовательно, живительная река под страхом смерти требует тесной и постоянной солидарности между группами людей, которые часто чужды или даже враждебны друг другу; она определяет каждого к труду, общая польза которого обнаруживается только со временем и замысел которого часто остается совершенно непонятным для простого человека“.

Кафка хотел, чтобы его причисляли к обычным людям. На каждом шагу он наталкивался на границы доступного человеческому пониманию и старался показать эти границы другим. Временами кажется, что он вот-вот заговорит как Великий Инквизитор у Достоевского: „Но если так, то тут тайна, и нам не понять ее. А если тайна, то и мы вправе были проповедовать тайну и учить их, что не свободное решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо, даже мимо их совести“. Кафка не всегда избегал соблазнов мистицизма. В дневнике есть запись о его встрече с Рудольфом Штайнером; по крайней мере, в опубликованном виде она не отражает отношения Кафки к этому человеку. Специально ли он уклонился от оценки? Его отношение к собственным сочинениям, конечно, не исключает такой возможности. Кафка обладал редкой способностью создавать притчи для самого себя. Однако его притчи никогда не исчерпывались тем, что можно объяснить; напротив, он принимал все мыслимые меры предосторожности против возможности однозначного толкования своих произведений. Приходится искать в них путь с осмотрительностью, осторожностью и недоверием. Следует помнить о манере прочтения Кафки, которая проявилась в его интерпретации вышеупомянутой притчи. Еще одним примером