Общество копирования - Вальтер Беньямин

неестественном сочетании, чем в смертной казни, в своего рода жутком переплетении эти две формы насилия присутствуют в другом институте современного государства – полиции. Правда, это насилие в правовых целях (с распорядительным правом), но с одновременным правом самому определять эти цели в широких границах (с правом выносить административные постановления). Позорная сторона этого ведомства заключается в том, что в нем упразднено разделение на правоустанавливающее и правоподдерживающее насилие: это чувствуют лишь немногие, и только потому, что полномочия этого ведомства перерастают в грубейшие нарушения, от которых государство не могут защищать законы, но тем безогляднее их применение в самых уязвимых областях и против просвещенных членов общества. Если правоустанавливающее насилие должно доказывать свою состоятельность победой, то правоподдерживающее ограничено тем, что не может ставить перед собой новые цели. Полицейское насилие освобождено от обоих условий. Оно является правоустанавливающим, поскольку его характерная функция – не издание законов, а утверждение инструкций, претендующих на правовой статус, и правоподдерживающим, поскольку оно предоставляет себя в распоряжение для достижения этих целей. Утверждение, что цели полицейского насилия всегда идентичны или даже связаны с целями общего права, совершенно не соответствует действительности. Скорее «право» полиции на самом деле обозначает точку, в которой государство, будь то от бессилия или в силу имманентных связей внутри любой правовой системы, больше не может гарантировать через правовую систему эмпирические цели, которых оно желает достичь любой ценой. Поэтому в тех бесчисленных случаях, когда нет ясной правовой ситуации, полиция действует «из соображений безопасности», когда она не без некоторой связи с правовыми целями сопровождает гражданина по упорядоченной предписаниями жизни, грубо вмешиваясь в нее своими регулируемыми постановлениями, или просто надзирает за ним. В отличие от закона, который признает в своем «решении», определяемом местом и временем, метафизическую категорию, получая возможность критической оценки, рассмотрение института полиции не находит ничего подобного. Ее власть аморфна, как и ее непостижимое, всепроникающее призрачное присутствие в жизни цивилизованных государств. И хотя в частностях полиция может выглядеть одинаково везде, нельзя отрицать, что в условиях абсолютной монархии, где она представляет власть правителя, как законодательную, так и исполнительную, ее дух менее разрушителен, чем в демократических государствах, где ее существование, освобожденное от подобной связи, свидетельствует о максимальном вырождении насилия.

Любое насилие как средство является либо правоустанавливающим, либо правоподдерживающим. Если оно не претендует ни на одно из этих определений, оно теряет всякую обоснованность. Из этого, однако, следует, что любое насилие как средство даже в самом благоприятном случае вовлечено в проблематичную природу права как такового. И если на данном этапе исследования нельзя с уверенностью оценить значимость этих проблем, то, так или иначе, право предстает, исходя из сказанного, в столь двусмысленном моральном свете, что возникает вопрос: нет ли иных, кроме насильственных, средств регулирования конфликтующих человеческих интересов? Прежде всего мы обязаны отметить, что абсолютно ненасильственное разрешение конфликтов никогда не приведет к заключению правового договора. Ведь последний, как бы миролюбивы ни были договаривающиеся стороны, в конечном итоге ведет к возможному насилию. Он наделяет каждую из сторон правом прибегнуть к насилию в той или иной форме против другой стороны, если та нарушит соглашение. Мало того, как исход, так и источник любого договора также указывает на насилие. Оно необязательно должно присутствовать в нем непосредственно в виде правоустанавливающего насилия, но представлено в нем постольку, поскольку сила, гарантирующая юридический договор, в свою очередь, имеет насильственное происхождение, даже если насилие не фигурирует в самом договоре. Когда сознание о скрытом присутствии насилия в правовом институте теряется, последний приходит в упадок. В наше время примером тому служат парламенты. Они представляют собой привычное удручающее зрелище, потому что не осознают революционных сил, которым обязаны своим существованием. Соответственно, в Германии, в частности, последнее проявление этих сил не принесло парламентам никаких плодов. Им не хватает ощущения, что они представляют собой правоустанавливающее насилие; неудивительно, что они не могут добиться принятия решений, достойных этого насилия, а культивируют в качестве компромисса якобы ненасильственный способ решения политических вопросов. Однако он остается продуктом, который «хотя и презрительно отвергает любое открытое насилие, но тем не менее заложен в менталитете насилия, ведь стремление, ведущее к компромиссу, исходит не из себя самого, а приходит извне, а именно оно мотивировано противоположным стремлением, поскольку любому компромиссу, как бы он ни был воспринят сторонами, неустранимо присущ принудительный характер. „Лучше бы решилось по-другому“ – вот глубинное чувство, лежащее в основе любого компромисса». [2] Знаменательно, что упадок парламентов, возможно, отвратил от идеала ненасильственного разрешения политических конфликтов столько же умов, сколько привлекла к нему война. Пацифистам противостоят большевики и синдикалисты. Они выступили с уничтожающей и, в целом, меткой критикой современных парламентов. Тем не менее, каким бы желанным и приятным ни был процветающий парламент, обсуждение принципиально ненасильственных средств политического соглашения нельзя связывать с парламентаризмом. Ибо то, чего парламент добивается в жизненно важных вопросах, это лишь правовые постановления, которые как в своем истоке, так и в своем исходе сопряжены с насилием.

Возможно ли ненасильственное разрешение конфликта? Несомненно. Отношения между частными лицами полны тому примеров. Ненасильственное достижение согласия возможно везде, где цивилизованное мировоззрение допускает использование ненасильственных средств его достижения. Законным и незаконным средствам любого рода, которые все равно являются насильственными, можно противопоставить ненасильственные средства как чистые средства. Вежливость, симпатия, миролюбие, доверие и все остальное, что можно здесь упомянуть, являются их субъективными предпосылками. Их объективное проявление, однако, определяется законом (чье огромное значение не может быть здесь рассмотрено), который гласит, что ненасильственные средства никогда не являются средствами непосредственного решения, но всегда опосредованного. Поэтому они никогда не применяются непосредственно к разрешению конфликта между человеком и человеком, а применяются только к вопросам, касающимся вещей. Сфера чистых средств открывается в области человеческих конфликтов с вещными благами. По этой причине техника в широком смысле слова является их наиболее типичной областью. В качестве самого впечатляющего ее примера можно привести, пожалуй, беседу, рассматриваемую как техника цивилизованного соглашения. Ведь в ней не только возможно ненасильственная договоренность, но и исключение насилия, в принципе, совершенно однозначно подтверждается одним существенным фактором: здесь нет санкции за ложь. Наверное, ни одно законодательство на земле изначально не предусматривало такой санкции. Отсюда ясно, что существует сфера человеческого согласия, которая ненасильственна в той мере, в какой она полностью недоступна насилию: это сфера «взаимопонимания», язык. Лишь позднее и в процессе своеобразного распада в нее проникло правовое насилие в виде наказания за обман. Ибо если изначально правовая система, уповая на свою победоносную силу, довольствовалась тем, что побеждала нарушение закона,