Общество копирования - Вальтер Беньямин

ему заблагорассудится; к любому наказанию он слепо применяет понятие судьбы. Она поражает не человека, а лишь его жизнь – ту часть, которая в силу видимости причастна к естественной вине и несчастью. В отношении судьбы эта жизнь может быть связана с картами или с движением планет, и гадалка использует простую технику, помещая ее в контекст вины с помощью первых поддающихся расчету определенных вещей, которые попадают под руку (вещей, которые порочно чреваты определенностью). Тем самым она открывает в знаках нечто о естественной жизни в человеке, которую стремится заменить головой гения, упомянутой ранее; как, в свою очередь, человек, который идет к гадалке, отрекается в пользу виновной жизни в себе. У связи с виной нет собственной темпоральности; эта темпоральность по своему виду и размеру совершенно отличается от темпоральности искупления, музыки или истины. Полное прояснение этих вопросов зависит от определения особой природы времени в судьбе. Гадалка, использующая карты, и провидец, читающий по ладони, учат нас, по крайней мере, тому, что это время в любой момент (кроме настоящего) можно привести к одновременности с другим временем. Это не самостоятельное время, а паразитически зависимое от времени более высокой и менее природной жизни. У него нет настоящего, ибо роковые моменты существуют только в плохих романах, и оно знает прошлое и будущее только в своеобразных видоизменениях.

Итак, понятие судьбы существует – и оно истинно, так как лишь оно в равной степени затрагивает и судьбу в трагедии, и расчеты гадалки, – и оно совершенно не зависит от понятия характера, имея свое основание в совершенно иной сфере. Концепция характера должна быть развита до такого же уровня. Неслучайно, что оба эти порядка связаны с интерпретационными практиками, а в хиромантии характер и судьба достоверно совпадают. И то и другое касается природного человека – или, лучше сказать, его природы, той самой сущности, которая проявляется в знаках, возникающих спонтанно или получаемых экспериментальным путем. Поэтому основание понятия характера также должно быть связано с природной сферой и иметь не больше общего с этикой или моралью, чем судьба имеет отношение к религии. С другой стороны, понятие характера следует избавить от тех черт, которые составляют его ошибочную связь с понятием судьбы. Эта связь осуществляется с помощью идеи сети, которую знание может по своему усмотрению стянуть в плотную ткань, ибо именно таким представляется характер при поверхностном наблюдении. Наряду с широкими основополагающими чертами наметанный глаз знатока людей должен улавливать все более тонкие и тесные связи, пока то, что выглядело как сеть, не затянется в ткань. И в конечном счете слабые умы уверовали, что нити этой ткани и есть моральная суть рассматриваемого человека и что они способны различить его хорошие и плохие качества. Но, как вынуждена доказывать философия морали, моральное значение могут иметь только поступки, а не качества. Кажущаяся очевидность свидетельствует об обратном. Не только такие термины, как «вороватый», «экстравагантный», «мужественный», как кажется, подразумевают моральные оценки (даже если оставить в стороне очевидную моральную окраску понятий), но, прежде всего, такие слова, как «самоотверженный», «злобный», «мстительный», «завистливый», как кажется, указывают на черты характера, которые нельзя абстрагировать от моральных оценок. Тем не менее такое абстрагирование во всех случаях не только возможно, но и необходимо для постижения смысла понятия. Осуществлять эту мыслительную операцию необходимо таким образом, чтобы сама оценка полностью сохранялась, но при этом теряла свой моральный акцент, чтобы уступить место таким условным оценкам, в положительном или отрицательном смысле, которые выражаются в морально индифферентных описаниях качеств интеллекта (таких, как «умный» или «глупый»).

Комедия показывает истинную сферу, к которой следует отнести эти псевдоморальные описания характеров. В ее центре, в качестве главного героя комедии характеров, достаточно часто стоит человек, которого, если бы мы столкнулись с его поступками в жизни, а не с его личностью на сцене, мы бы назвали негодяем. На комической сцене, однако, его поступки приобретают лишь тот интерес, который высвечивает в них его характер, а последний в классических примерах является предметом не морального осуждения, а большой забавы. Поступки комического героя никогда сами по себе не затрагивают публику напрямую, с точки зрения морали; его поступки интересны лишь постольку, поскольку в них отражается свет характера. Более того, можно заметить, что великий комический драматург, например Мольер, не стремится детерминировать своих персонажей за счет многообразия черт их характера. Напротив, он исключает психологический анализ из своего творчества. Нет ничего общего с проблемами психологии, если в «Скупом» скупердяйство и «Мнимом больном» ипохондрия персонифицированы и положены в основу всего действия. Эти пьесы не учат тому, что такое ипохондрия или скупердяйство; нисколько не делая эти черты понятными, они выводят их на сцену в преувеличенно резком виде. Если предметом психологии является внутренняя жизнь человека, постигаемая эмпирически, то мольеровские персонажи не годятся для нее даже в качестве образцов для демонстрации. Подобно солнцу, характер в них развивается в блеске своей единственной черты, которая не позволяет ни одной другой оставаться заметной вблизи. Возвышенность комедии характеров опирается на анонимность человека и его моральности при наивысшем раскрытии индивидуума в единственности определенной черты его характера. Судьба представляет чудовищно запутанную ситуацию виновной личности, запутанность и связанность ее вины, характер же дает ответ гения на мифическое порабощение личности в контексте вины. Сложность становится простотой, а судьба – свободой, ибо характер комической фигуры – это не пугало детерминиста; это маяк, в лучах которого становится видна свобода его поступков. Догмату природной вины человека, его первородного греха, на принципиальной невозможности искупления которого основано языческое учение, а на возможности при случае от него освободиться – его культовая практика, гений противопоставляет свое видение природной невинности человека. Со своей стороны это видение остается в сфере природы, но его суть все же близка к моральным прозрениям – так же, как и противоположная идея в форме трагедии, которая не является ее единственной формой. Видение характера, напротив, освобождает во всех своих проявлениях: оно связано со свободой, как это нельзя показать здесь, благодаря своей близости к логике. Поэтому черта характера не является узлом в сети. Это солнце индивидуальности на бесцветном (анонимном) небе человека, которое отбрасывает тень на комическое действие. (К самому существу этой взаимосвязи подводит глубокое наблюдение Коэна, что всякое трагическое действие, как бы возвышенно оно ни вышагивало на котурнах, все же отбрасывает комическую тень.)

Физиогномические знаки, как и другие мантические символы, служили древним прежде всего средством для исследования судьбы в соответствии с господством языческой веры в вину. Изучение физиогномики, как и комедии, было проявлением