Общество копирования - Вальтер Беньямин

как само символизируемое, тогда как в языковых творениях оно обитает только как нечто символизирующее. В то время как эта конечная суть, чистый язык, в различных языках связана только с языковыми элементами и их изменением, в языковых творениях она обременена тяжелым, чуждым смыслом. Освободить его от этого, превратить символизирующее в символизируемое, вернуть чистый язык, полностью сформированный в языковом потоке, – такова насильственная и единственная способность перевода. В этом чистом языке, который больше ничего не означает и не выражает, но является не имеющим выражения созидательным словом, что подразумевается во всех языках, вся информация, весь смысл и все намерения в конце концов наталкиваются на пласт, в котором им суждено угаснуть. Этот самый пласт дает новое и высшее оправдание свободы перевода; это оправдание не вытекает из смысла того, что должно быть передано, ибо освобождение от этого смысла – задача верности. Скорее ради чистоты языка свобода перевода проявляет себя на своем собственном языке. Задача переводчика – освободить в своем языке тот чистый язык, который находится под чарами другого, освободить язык, заключенный в произведении, в своем воспроизведении последнего. Ради чистого языка он преодолевает обветшавшие барьеры своего собственного языка. Лютер, Фосс, Гельдерлин и Георге расширили границы немецкого языка. А как же роль смысла в отношении между переводом и оригиналом? Здесь может помочь аналогия. Подобно тому как тангента касается окружности мимолетно и только в одной точке, причем именно это касание, а не точка задает закон, по которому она должна продолжать свой прямой путь до бесконечности, так и перевод касается оригинала мимолетно и только в бесконечно малой точке смысла, продолжая затем свой собственный путь по законам верности в свободе языкового потока. Рудольф Паннвиц охарактеризовал истинное значение этой свободы, правда, не называя и не обосновывая ее прямо. Его наблюдения содержатся в книге «Кризис европейской культуры» и стоят в одном ряду с афоризмами Гете из примечаний к «Дивану» – лучшим из всего опубликованного в Германии о теории перевода. Паннвиц пишет: «Наши переводы, даже самые лучшие, исходят из неверной предпосылки. Они хотят превратить хинди, греческий и английский в немецкий, вместо того чтобы превратить немецкий в хинди, греческий, английский. Наши переводчики с гораздо большим почтением относятся к использованию своего собственного языка, чем к духу иностранных произведений… Основная ошибка переводчика заключается в том, что он сохраняет то состояние, в котором находится его собственный язык, вместо того чтобы позволить иностранному языку оказать на него сильное влияние. Особенно при переводе с языка, очень далекого от его собственного, он должен вернуться к первоэлементам самого языка и проникнуть в точку, где сходятся произведение, образ и звук. Он должен расширить и углубить свой язык за счет иностранного. Мы совершенно не представляем, насколько это возможно, до какой степени язык способен преображаться, насколько языки отличаются друг от друга почти так же, как диалекты, – однако последнее верно только в том случае, если относиться к языку достаточно серьезно, а не легкомысленно».

То, насколько переводу удается соответствовать сути этой формы, объективно определяется переводимостью оригинала. Чем ниже качество и достоинство его языка, чем больше в нем информации, тем менее благодатное поле для перевода, вплоть до того, что полное преобладание содержания, не являясь рычагом для совершенствования перевода, делает его невозможным. Чем выше уровень произведения, тем в большей степени оно остается переводимым, даже если его смысл затрагивается лишь мимолетно. Это, конечно, относится только к оригиналам. Переводы же оказываются непереводимыми не в силу какой-то изначальной сложности, а из-за той неуловимости, с которой к ним прикрепляется смысл. Подтверждением этому, как и всем остальным важным аспектам, служат переводы Гельдерлина, в частности, двух трагедий Софокла. В них гармония языков настолько глубока, что язык касается смысла так же, как ветер струн эоловой арфы. Переводы Гельдерлина – прообразы их формы; даже к самым совершенным переводам своих текстов они относятся как прообраз к образцу. Это можно продемонстрировать, сравнив его перевод третьей Пифической оды Пиндара с версией Борхардта. Именно поэтому переводы Гельдерлина подвержены огромной опасности, присущей всем переводам: врата языка, расширенного и измененного таким образом, могут захлопнуться и запереть переводчика в молчании. Переводы Гельдерлина из Софокла стали его последней работой; в них смысл погружается из бездны в бездну, пока не грозит потеряться в бездонных глубинах языка. Однако есть остановка. Она дана только Священному Писанию, в котором смысл перестал быть водоразделом потоков языка и откровения. Там, где текст тождественен истине или догме, где он должен стать «истинным языком» во всей его буквальности и без посредничества смысла, этот текст безоговорочно переводим. В таком случае переводы нужны только из-за множественности языков. Как в оригинале язык и откровение едины без всякого напряжения, так и перевод должен быть един с оригиналом в форме подстрочника, в которой буквальность и свобода объединены. Ведь в той или иной степени все великие тексты содержат свой потенциальный перевод между строк; в высшей степени это относится к священным писаниям. Подстрочник Священного Писания – это прообраз или идеал всякого перевода.

О миметической способности

Природа создает подобия. Достаточно вспомнить о мимикрии. Однако самая высокая способность к созданию подобий – у человека. Его дар видеть сходство – не что иное, как рудимент некогда мощного импульса: обрести подобие и в соответствии с ним вести себя. Пожалуй, у человека нет ни одной высшей функции, в которой бы его миметическая способность не играла решающей роли.

Эта способность имеет свою историю, притом как в филогенетическом, так и в онтогенетическом смысле. Что касается последнего, то игра для многих является его школой. Детская игра повсеместно пронизана миметическими способами поведения, и ее сфера ни в коем случае не ограничивается тем, что один человек может имитировать в другом. Ребенок играет не только в продавца или учителя, но и в ветряную мельницу, и в поезд. Какую пользу приносит ему обучение миметической способности?

Ответ предполагает понимание филогенетического значения миметической способности. Здесь недостаточно вспомнить о том, что мы подразумеваем сегодня под понятием «сходство». Как известно, та сфера жизни, которая раньше казалась управляемой законом подобия, была всеобъемлющей, она управляла и микро-, и макрокосмом. Но эти природные соответствия обретают свое истинное значение, только если рассматривать их как стимул и пробуждение миметических способностей в человеке. Следует помнить, что ни миметические способности, ни миметические объекты не остаются неизменными на протяжении тысячелетий. Скорее мы должны предположить, что дар создавать подобие – например в танцах, что является их древнейшей функцией, – а