Общество копирования - Вальтер Беньямин

Перевод есть форма. Рассматривая его как таковую, необходимо вернуться к оригиналу, поскольку именно в нем содержится закон, управляющий переводом: его переводимость. Вопрос о том, является ли произведение переводимым, имеет двоякое значение. Он может означать: найдется ли во всей совокупности читателей произведения адекватный переводчик? Или, что еще более важно, поддается ли природа оригинала переводу и, следовательно, с учетом значимости этой формы, требует ли он его? В принципе, первый вопрос может быть решен лишь условно, второй же аподиктически. Только поверхностное мышление будет отрицать самостоятельное значение последнего и объявлять оба вопроса одинаково важными… Следует отметить, что некоторые коррелятивные понятия сохраняют свой смысл, а возможно, и первостепенное значение, если их относить исключительно к человеку. Например, можно говорить о незабываемой жизни или моменте, даже если никто из людей не помнит их. Если бы природа такой жизни или момента требовала незабвения, этот предикат подразумевал бы не ложь, а просто предписание, не исполненное людьми, и, возможно, ссылку на сферу, где оно может реализоваться, – память Бога. Аналогичным образом следует учитывать возможность перевода языковых произведений, даже если люди окажутся неспособными их перевести. Если исходить из строгой концепции перевода, не будут ли они действительно переводимы в той или иной степени? Вопрос о том, нужен ли перевод определенных языковых произведений, должен ставиться именно в этом смысле. Ибо эта мысль справедлива и здесь: если перевод – это форма, то переводимость должна быть существенной чертой определенных произведений.

Переводимость – неотъемлемое качество некоторых произведений, но это не значит, что их необходимо переводить; скорее речь идет о том, что в переводимости проявляется особая значимость, присущая оригиналу. И тем не менее в силу своей переводимости оригинал тесно связан с переводом; более того, эта связь такая тесная, что оригинал уже не имеет значения. Мы можем назвать эту связь природной, а точнее, жизненной. Подобно тому как проявления жизни тесно связаны с явлением жизни, не имея для него значения, так и перевод исходит из оригинала – не столько из его жизни, сколько из его «пережитка» – ведь перевод появляется позже оригинала, а поскольку значимые произведения мировой литературы никогда не находят своих переводчиков в момент своего появления, их перевод знаменует собой стадию продолжения их жизни. К идее жизни и ее продолжения в произведениях искусства следует относиться с совершенно неметафорической объективностью. Даже во времена ограниченного предрассудками мышления существовало представление о том, что жизнь не сводится к органической телесности. Но речь здесь не о передаче ее власти чахлому скипетру души, как это пытался сделать Фехнер, не говоря уже о возможности вывести определение жизни из еще менее веских животных факторов, таких как чувственное восприятие, которое характеризует жизнь лишь случайно. Концепция жизни приобретает должное значение только в том случае, если жизнью наделяется все, что имеет собственную историю, а не является лишь декорацией для истории. В конечном счете сфера жизни должна определяться историей, а не природой, тем более такими шаткими понятиями, как чувства или душа. Задача философа состоит в том, чтобы постичь всю естественную жизнь через более всеобъемлющую жизнь истории. И действительно, разве не легче распознать продолжающуюся жизнь произведения искусства, чем живых существ? История великих произведений искусства несет в себе знание об источниках, из которых они берут свое начало, о формах их реализации в эпоху автора, и, наконец, об их потенциально вечной жизни в последующих поколениях. Там, где проявляется последнее, говорят о славе. Переводы, являющие собой нечто большее, чем передачу содержания, возникают именно тогда, когда в процессе своего существования произведение достигает периода своей славы. Поэтому, вопреки утверждениям плохих переводчиков, такие переводы не столько служат произведению, сколько обязаны ему своим существованием. Жизнь оригинала каждый раз достигает в них еще более полного расцвета.

Будучи особой, высокой формой жизни, этот расцвет определяется особой, высокой целесообразностью. Связь между жизнью и целесообразностью, кажущаяся очевидной и почти непостижимой для интеллекта, раскрывается только в том случае, если конечную цель, к которой стремятся все отдельные функции, искать не в своей собственной сфере, а в более высокой. Все целесообразные проявления жизни, в том числе и сама их целесообразность, в конечном счете имеют своим завершением не жизнь, а выражение ее сути, представление ее значимости. Таким образом, перевод в конечном счете служит цели выражения ключевой взаимосвязи между языками. Сам по себе он не может обнажить эту скрытую связь или воссоздать ее; но он может представить ее, реализуя их в зачаточной или интенсивной форме. Это представление означаемого в попытке, зачатке его воссоздания имеет настолько необычный характер, что его редко можно встретить в сфере неязыковой жизни. Она, в своих аналогиях и символах, может использовать другие типы отсылок, в отличие от интенсивной, то есть предвосхищающей реализации. Что касается ключевой взаимосвязи между языками, которую мы подразумеваем, то она отмечена характерным сближением. Языки не чужды друг другу, но априори и вне всяких исторических отношений родственны в том, что они хотят выразить.

Может показаться, что попытка представить дело таким образом вновь приводит наше исследование после тщетных блужданий к традиционной теории перевода. Если родство языков должно быть продемонстрировано переводами, то как еще это можно сделать, если не путем максимально точной передачи формы и смысла оригинала? Конечно, в рамках этой теории трудно определить природу такой точности, и поэтому она не может пролить свет на то, что важно в переводе. Однако на самом деле родство языков проявляется в переводе гораздо глубже и яснее, чем при поверхностном и не поддающимся определению сходстве двух литературных произведений. Чтобы понять подлинную связь между оригиналом и переводом, необходимо провести исследование, аналогичное той аргументации, с помощью которой критика познания доказывает невозможность теории отображения. Там речь идет о том, чтобы показать, что в познании не может быть никакой объективности, даже претензии на нее, если оно имеет дело с образами реальности; здесь же можно продемонстрировать, что никакой перевод невозможен, если в своей конечной сути он стремится к сходству с оригиналом. Ведь в продолжении своей жизни, которую нельзя называть таковой, если она не является трансформацией и обновлением чего-то живущего, оригинал претерпевает изменения. Дозревать могут даже слова с фиксированным значением. Очевидная тенденция литературного стиля писателя может со временем угаснуть, лишь породив имманентные тенденции в литературном творчестве. То, что когда-то звучало свежо, позже может превратиться в штамп; то, что когда-то было актуальным, однажды может показаться чудны́м. Искать суть таких изменений, равно как и столь же постоянных изменений смысла, в субъективности