Общество копирования - Вальтер Беньямин

приблизься, в созерцании стань совершеннее, совершеннее стань чрез слово!» Это сочетание созерцания и именования подразумевает безмолвие в сообщении вещей (животных) по отношению к словесному языку человека, вмещающему эту немоту в имя. В той же главе поэмы поэт выражает понимание того, что только слово, из которого созданы вещи, позволяет человеку называть их, сообщая о себе в различных языках зверей, пусть и безмолвно, в образе того, как Бог по очереди дает каждому зверю знак, после чего они предстают перед человеком, чтобы он дал им имя. Таким почти возвышенным образом языковая общность безмолвного творения и Бога передается в образе знака.

Поскольку неизреченное слово в существовании вещей бесконечно отстает от именующего слова в человеческом познании, а последнее, в свою очередь, отстает от творящего слова Божьего, существует основание для множественности человеческих языков. Язык вещей может перейти в язык познания и имени лишь в переводе – сколько переводов, столько и языков – с тех пор, как человек вышел из райского состояния, в котором он знал лишь один язык. (Согласно Библии, это последствие изгнания из рая, по всей видимости, появляется позже.) Райский язык человека должен был быть языком совершенного познания, тогда как позднее все познание вновь бесконечно преображалось в многообразии языков и было вынуждено дифференцировать себя на более низком уровне в имени. Даже существование древа познания не может скрыть того факта, что райский язык был всецело познающим. Его яблокам предстояло передать знание о добре и зле. Но сам Бог распознал это уже на седьмой день со словами творения. «И вот, хорошо весьма». Познание, на которое соблазняет змей, – знание о добре и зле – безымянно. Оно в высшем смысле ничтожно, и само это знание – единственное зло, известное райскому состоянию. Знание о добре и зле отказывается от имени; это знание извне, чуждая творчеству имитация созидающего слова. Имя выходит за пределы себя в этом знании: грехопадение знаменует рождение человеческого слова, в котором имя больше не живет в целостности и которое вышло из языка имен, из познающей, можно сказать, собственной имманентной магии, чтобы стать явным образом, как бы внешне, магическим. Слово должно сообщать нечто (помимо себя самого). В этом факте и заключается истинное грехопадение духа языка. Слово как внешнее сообщающее, будто пародия явно опосредованного слова на явно непосредственное, созидающее слово Бога, и упадок блаженного духа Адамова языка, стоящего между ними. Ведь в действительности между словом, которое, по предсказанию змея, познает добро и зло, и внешне сообщающим словом существует фундаментальное тождество. Познание вещей заключено в имени, тогда как познание добра и зла – в том глубоком смысле, в котором это слово понимает Кьеркегор, – «болтовня», и оно знает только одно очищение и возвышение, которому подвергся болтливый человек, грешник, – суд. Разумеется, слово, вершащее суд, обладает прямым знанием о добре и зле. Его магия отличается от магии имени, но оттого ничуть не перестает быть магией. Это слово, вершащее суд, изгоняет первых людей из рая; они сами пробудили его в соответствии с вечным законом, по которому вершащее суд слово подвергает наказанию как глубочайшую свою вину пробуждение самого себя – и ожидает его. В грехопадении, поскольку была затронута вечная чистота имен, возникла более строгая чистота слова, вершащего суд. Для сущностных связей языка грехопадение имеет тройное значение (в дополнение к другим его смыслам). Выйдя за пределы более чистого языка имени, человек превращает язык в средство (то есть в несоразмерное ему познание) и тем самым, в какой-то части, в простой знак; из этого впоследствии проистекает множественность языков. Второе значение заключается в том, что после грехопадения взамен поврежденной им непосредственности имени возникает новая непосредственность – магия суждения, которая больше не покоится блаженно в самой себе. Третье значение, вполне, как кажется, возможное, заключается в том, что в грехопадении следует искать и происхождение абстракции как способности духа языка. Ведь добро и зло, будучи неименуемыми и безымянными, стоят вне языка имен, который человек оставляет за собой именно тогда, когда он в бездне этого вопрошания. Имя же, применительно к существующему языку, предлагает лишь основу, в которой коренятся его конкретные элементы. Но абстрактные элементы языка, как мы можем предположить, коренятся в слове, вершащем суд, в суждении. Непосредственность (которая также является и языковым корнем) сообщаемости абстракции заключена в судебном приговоре. Эта непосредственность в сообщении абстракции явилась в судебном обличии, когда в результате грехопадения человек отказался от непосредственности в сообщении конкретного, то есть имени, и упал в бездну опосредованности всякого сообщения, слова как средства, пустого слова, в бездну болтовни. Ибо, следует повторить, вопрос о добре и зле в мире после его сотворения был пустой болтовней. Древо познания стояло в Божьем саду не ради сведений о добре и зле, но как символ суда над вопрошающим. Эта чудовищная ирония – явный признак мифического происхождения права.

После грехопадения, которое, сделав язык посредником, заложило основу для множественности языков, до смешения их оставался всего один шаг. Как только люди нарушили чистоту имени, нужно было только отойти от созерцания вещей, в котором человек проникается языком, чтобы лишить людей общей основы уже пошатнувшегося духа языка. Там, где смешались вещи, должны смешаться и знаки. К порабощению языка болтовней как почти неизбежное следствие присоединяется порабощение вещей глупостью. В этом отдалении от вещей, которое было порабощением, и возник план Вавилонской башни, а вместе с ним и смешение языков.

Жизнь человека в чистом духе языка была блаженна. Но природа нема. Правда, во второй главе книги Бытия можно ясно почувствовать, как эта немота, которой человек дал имя, сама стала блаженством, только более низкого порядка. У Фридриха Мюллера Адам говорит о животных, которые покидают его после того, как он дал им имя: «…и узрел благородство, с каким устремлялись они от меня, потому что человек даровал им имя». Однако после грехопадения, когда слово Божье прокляло землю, облик природы претерпевает глубокие изменения. Теперь возникает другая ее немота, которую мы понимаем под «глубокой скорбью природы». Метафизическая истина заключается в том, что вся природа начала бы оплакивать себя, если бы была наделена языком (хотя «наделить языком» – это больше, чем «сделать так, чтобы она смогла говорить»). Это утверждение имеет двойной смысл. Во-первых, оно означает, что она будет оплакивать сам язык. Безъязычие – вот великая печаль природы (и ради ее искупления жизнь и язык человека – не только поэта, как это обычно считается, – находятся в природе). Во-вторых, в этом утверждении говорится, что она будет