Общество копирования - Вальтер Беньямин

Мстительный бог услышал голос этой толпы. Дагерр был его мессией». И далее: «Если фотографии будет позволено дополнить искусство в одной из его функций, то оно вскоре будет полностью вытеснено и разрушено ею благодаря естественной союзнической помощи, которая будет исходить из толпы. Поэтому она должна вернуться к своей прямой обязанности, заключающейся в том, чтобы служить наукам и искусствам».

Однако и Виртц, и Бодлер не поняли одного: уроков, заложенных в аутентичности фотографии. Не всегда будет возможно обойти их с помощью репортажа, клише которого лишь создают у зрителя словесные ассоциации. Камера становится все меньше и меньше, все охотнее запечатлевая мимолетные и тайные моменты, изображения которых парализуют ассоциативные механизмы зрителя. Вот тут-то и приходит на помощь подпись, с помощью которой фотография превращает все жизненные отношения в литературу и без которой вся конструктивистская фотография так и останется незавершенной. Не зря фотографии Атже сравнивали с фотографиями с места преступления. Но разве каждый квадратный дюйм наших городов не является местом преступления? А каждый прохожий – не преступник? Разве не задача фотографа – потомка Огюрна и Харуспекса – выявлять вину и указывать на виновных на своих снимках? Говорят, что «неграмотность будущего будет заключаться не в неумении читать или писать, а в неумении фотографировать». Но разве не следует считать неграмотным фотографа, который не умеет читать свои снимки? Не станет ли надпись самой важной частью фотографии? Вот вопросы, в которых находит разрядку историческое напряжение, дистанция в девяносто лет, отделяющая нас от эпохи дагерротипа. Именно в свете появляющихся при этом искр возникают из тьмы времен наших дедов первые фотографии, такие прекрасные и неприступные.

Примечания

1. H. T. Bossert, H. Guttmann. Aus der Frühzeit der Photographie. 1840–1870. Ein Bildbuch nach 200 Originalen. Frankfurt a. M., 1930. – H. Schwarz. David Octavius Hill. Der Meister der Photographie. Mit 80 Bildtafeln. Leipzig, 1931.

2. Karl Blossfeldt, Urformen der Kunst. Photographische Pflanzenbilder. Hrsg. Mit einer Einleitung von K. Nierendorf. 120 Bildtafeln. Berlin, 1931.

3. Eugène Atget Lichtbilder, Paris and Leipzig, 1931.

4. August Sander, Das Antlitz der Zeit. Berlin, 1930.

О языке вообще и о языке человека

Каждое проявление человеческой духовной жизни можно понять как своего рода язык, и это понимание, в соответствии с истинным методом, везде ставит новые вопросы. Можно говорить о языке музыки и скульптуры, о языке правосудия, не имеющем ничего общего с тем, на котором излагаются немецкие или английские судебные решения, о языке техники, который не является специализированным языком техников. Язык в таких контекстах означает присущую соответствующим областям – технике, искусству, правосудию или религии – тенденцию к сообщению духовных содержаний. Подводя итог, можно сказать, что всякое сообщение духовного содержания есть язык, а общение словами – лишь частный случай человеческого языка и лежащего в его основе или основанного на нем смысла (правосудие, поэзия). Существование языка, однако, распространяется не только на все области человеческого духовного выражения, которым язык всегда в том или ином смысле присущ, – оно распространяется вообще на все. Нет ни одного явления или вещи в живой или неживой природе, которые не были бы в той или иной мере причастны к языку, ибо в природе каждого из них заложено передавать свое духовное содержание. Это употребление слова «язык» ни в коем случае не является метафорическим. Ведь мы не можем представить себе ничего, что сообщало бы свою духовную сущность не в выражении – и эта мысль всецело содержательна; сознание, по-видимому (или на самом деле), в той или иной степени связано с такой коммуникацией, но это не меняет того факта, что мы не можем представить себе полного отсутствия языка в чем-либо. Существование, полностью лишенное связи с языком, – это идея; но такую идею не сделать продуктивной, в том числе и для того царства идей, сфера которых определяется идеей Бога.

Все, что здесь утверждается, – это то, что всякое выражение, в той мере, в какой оно является передачей духовного содержания, должно классифицироваться как язык. И выражение по всей своей внутренней природе, безусловно, должно быть понято только как язык. С другой стороны, чтобы понять языковую сущность, всегда необходимо спросить, непосредственным выражением какой духовной сущности она является. Иными словами, немецкий язык, например, ни в коем случае не является выражением всего того, что мы могли бы теоретически выразить с его помощью, но является непосредственным выражением того, что передает в нем себя. Это «себя» является духовной сущностью. Поэтому сразу же становится очевидным, что духовная сущность, которая передает себя в языке, – это не сам язык, а нечто, что следует от него отличать. Мнение, что духовная сущность вещи заключена именно в ее языке, – это мнение, взятое в качестве гипотезы, есть великая бездна, в которую может обрушиться любая теория языка, [1] и задача последней – выжить, зависнув именно над этой бездной. Различение духовной сущности и сущности языковой, в которой первая себя сообщает, является первым этапом любого исследования лингвистической теории; и это различие кажется настолько бесспорным, что скорее часто утверждаемое тождество между духовной и языковой сущностью представляет собой глубокий и непостижимый парадокс, выражение которого мы находим в двойном смысле слова «логос». Тем не менее этот парадокс в виде решения занял центральное место в лингвистической теории, но остается парадоксом и неразрешим там, где его помещают в начало.

Что передает язык? Он передает соответствующую ему духовную сущность. Принципиально важно, что эта духовная сущность передает себя в языке, а не посредством языка. У языков, следовательно, нет глашатая, если под ним понимать того, кто посредством этих языков сообщает себя. Духовная сущность сообщает себя в языке, а не посредством языка, что означает, что она внешне не тождественна языковой сущности. Духовная сущность тождественна языковой только в той мере, в какой она способна к коммуникации. То, что можно передать в духовной сущности, – это ее языковая сущность. Таким образом, язык передает некую языковую сущность вещей, духовную же их сущность – лишь постольку, поскольку она непосредственно заключена в языковой, поскольку она сообщаема.

Язык передает языковую сущность вещей. Самым ярким проявлением этой сущности, однако, является сам язык. Поэтому ответ на вопрос «Что передает язык?» звучит так: «Всякий язык передает себя». Например, язык этой лампы передает не лампу (ибо духовная сущность лампы, в той мере, в какой она поддается передаче, ни в коем случае не является самой лампой), а «язык-лампу», лампу в сообщении, лампу в выражении. Ибо в языке ситуация такова: языковая сущность вещей есть их язык. Понимание лингвистической теории зависит