Общество копирования - Вальтер Беньямин

от того, удастся ли достичь ясности в этом утверждении, ясности, уничтожающей всякую видимость тавтологии. Это утверждение – не тавтология, ибо оно означает: то, что в духовной сущности сообщаемо, и есть ее язык. От этого «есть» (или «есть непосредственно») зависит все. То, что у духовной сущности сообщаемо, не являет себя яснее всего в ее языке, как до этого говорилось выше, а это сообщаемое есть непосредственно сам язык. Или: язык духовной сущности есть непосредственно то, что в ней сообщается. Что сообщаемо у ментальной сущности, в том она сообщает себя. Это означает, что весь язык сообщает сам себя. Или точнее: всякий язык передает себя в самом себе; он является в чистом смысле «медиумом» коммуникации. Медиальное, то есть непосредственность всех духовных сообщений, – это фундаментальная проблема лингвистической теории, и если эту непосредственность будет угодно назвать магией, то главная проблема языка – это его магия. В то же время разговор о магии языка указывает на нечто иное: на его бесконечность. Она обусловлена его непосредственностью. Ведь именно потому, что посредством языка ничего не передается, то, что передается в языке, не может быть внешним образом ограничено или измерено, и поэтому весь язык содержит свою собственную несоизмеримую, уникально конституированную бесконечность. Его языковая сущность, а не вербальное содержание, определяет его границы.

Языковая сущность вещей – это их язык; если применить это положение к человеку, оно означает, что языковая сущность человека – это его язык. То есть человек передает свою собственную духовную сущность на своем языке. Однако язык человека выражен словами. Поэтому человек передает свою собственную духовную сущность (в той мере, в какой она поддается передаче), именуя все остальные вещи. Но знаем ли мы какие-либо другие языки, занятые именованием вещей? Не следует считать, что мы не знаем других языков, кроме человеческого, ибо это неправда. Мы не знаем никакого именующего языка, кроме человеческого; отождествлять именующий язык с языком как таковым – значит лишать лингвистическую теорию ее глубочайшей проницательности; поэтому языковая сущность человека в том, что он именует вещи.

Зачем он их именует? Кому человек сообщает себя? Отличается ли этот вопрос, примененный к человеку, от вопроса, применимого к другим сообщениям (языкам)? Кому сообщает себя лампа? Гора? Лиса? – И ответ здесь гласит: человеку. Это не антропоморфизм. Истинность этого ответа проявляется в человеческом знании и, возможно, в искусстве. Более того, если бы лампа, гора и лиса не сообщали себя человеку, как бы он мог назвать их? И он называет их; он сообщает себя, именуя их. Кому он сообщает себя?

Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны снова задаться вопросом: как сообщает себя человек? Предстоит провести глубокое различие, сделать выбор, перед которым ложное по своей сути понимание языка непременно выдаст себя. Сообщает ли человек свою духовную сущность посредством имен, которые он дает вещам? Или в них самих? В парадоксальности этих вопросов кроется ответ на них. Тот, кто считает, что человек сообщает свою духовную сущность посредством имен, не может также предположить, что он сообщает именно свою духовную сущность, поскольку это происходит не посредством имен вещей, то есть посредством слов, которыми он обозначает вещь. И точно так же сторонник такого взгляда может предположить только то, что человек сообщает нечто другим людям, ибо это происходит через слово, которым он обозначает некую вещь. Эта точка зрения – буржуазная концепция языка, несостоятельность и пустота которой станет все более очевидной в дальнейшем. Согласно ей, средством сообщения является слово, объектом – определенная вещь, а адресатом – человек. Другая концепция языка, напротив, не знает ни средств, ни предмета, ни адресата коммуникации. Согласно ей, посредством имени духовная сущность человека сообщает себя Богу.

Имя в царстве языка имеет лишь такой смысл и такое несравненно более высокое значение: оно является внутренней сущностью самого языка. Имя – это то, посредством чего и в чем сам язык передает себя в абсолютной мере. В имени духовная сущность, которая сообщает себя, есть язык вообще. Там, где духовная сущность в сообщении себя есть сам язык в его абсолютной целостности, только там есть имя и только лишь оно. Таким образом, имя как перешедшая по наследству часть человеческого языка подтверждает тот факт, что язык как таковой есть духовная сущность человека; и только по этой причине духовная сущность человека, единственная среди всех духовных сущностей, может сообщать себя без остатка. На этом основано различие между человеческим языком и языком вещей. Но поскольку духовная сущность человека есть сам язык, человек может сообщать себя не посредством него, но исключительно в нем. Квинтэссенцией этой интенсивной тотальности языка как духовной сущности человека является имя. Человек – это тот, кто именует; тем самым мы признаем, что его устами говорит чистый язык. Вся природа, в той мере, в какой она сообщает себя, сообщает себя в языке, и, наконец, в человеке. Следовательно, он – владыка природы и может давать имена вещам. Только посредством языковой сущности вещей он может выйти за пределы самого себя и познать их – в имени. Творение Божие завершается тем, что вещи получают свои имена от человека, из которого говорит в имени один лишь язык. Человек может назвать имя языком языка (если родительным падежом обозначать отношение не средства, а носителя), и в этом смысле, конечно, человек – глашатай языка, ведь он говорит от имени, и по этой самой причине он единственный его глашатай. Называя человека говорящим (например, в Библии это видно из характеристики его как дарующего имя: «как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей»), многие языки вобрали в себя эту метафизическую истину.

Имя, однако, – это не только последнее высказывание языка, но и его истинный призыв. Таким образом, в имени проявляется сущностный закон языка, согласно которому выражать себя и обращаться ко всему остальному – одно и то же. Язык, а в нем и духовная сущность, выражает себя в чистом виде только там, где он говорит в имени, то есть в своем универсальном именовании. Таким образом, в имени достигают высшего выражения интенсивная тотальность языка как абсолютно сообщаемой ментальной сущности и экстенсивная тотальность языка как универсально сообщающей (именующей) сущности. В силу своей коммуникативной природы, своей универсальности, язык неполноценен везде, где говорящая на нем духовная сущность не является в своей целостной структуре языковой, то есть коммуникативной. Только человек обладает языком, который является полным как в своей универсальности, так и в своей интенсивности.

В свете этого можно теперь, не опасаясь