Общество копирования - Вальтер Беньямин

оно есть имя. «И увидел Бог, что это хорошо» – то есть познал его посредством имени. Абсолютное отношение имени к познанию существует только в Боге; только там есть имя, поскольку оно внутренне тождественно творящему слову, чистому носителю знания. Это означает, что Бог сделал вещи познаваемыми в их именах. Человек же называет их в соответствии со своим знанием.

В сотворении человека трехчастный ритм сотворения природы уступил место совершенно иному порядку. В нем, следовательно, язык имеет иное значение: тройственность акта здесь сохраняется, но в этом самом параллелизме расхождение еще более разительно, в троекратном «сотворил» стиха 1:27. Бог не сотворил человека из слова и не дал ему имени. Он не хотел подчинять его языку, но в человеке Бог освободил язык, который служил Ему средством творения. Бог успокоился, когда предоставил свое творческое начало в человеке самому себе. Это творческое начало, освобожденное от своей божественной актуальности, стало познанием. Человек стал познавать тот же язык, в котором Бог является Творцом. Бог создал его по своему образу и подобию; он создал познающего по образу и подобию созидающего. Поэтому положение о том, что духовная сущность человека – это язык, нуждается в пояснении. Его духовная сущность – это язык, на котором произошло созидание. В слове было созидание, а языковая сущность Бога – это слово. Всякий человеческий язык есть лишь отражение слова в имени. Имя не ближе к слову, чем знание к творению. Бесконечность всего человеческого языка всегда остается ограниченной и аналитической по своей природе по сравнению с абсолютно неограниченной и созидающей бесконечностью Божьего слова.

Глубочайшие образы этого божественного слова и та точка, где человеческий язык принимает самое непосредственное участие в божественной бесконечности чистого слова, та точка, где он не может стать конечным словом и знанием, – это имя человека. Теория имен собственных – это теория границы между конечным и бесконечным языком. Из всех существ человек – единственный, кто сам называет себе подобных, как и единственный, кого не назвал Бог. Возможно, это смело, но едва ли возможно не упомянуть в этом контексте вторую часть стиха 2:20: человек дал имена всем существам, «но для человека не нашлось помощника, подобного ему». Равно как и Адам, заполучив жену, сразу дал ей имя (Жена – во второй главе, Ева – в третьей). Давая имена своим детям, родители посвящают их Богу; имена, которые они дают, не соответствуют – в метафизическом, а не этимологическом смысле – какому-либо знанию, ведь они дают детям имена при рождении. В строгом смысле ни одно имя не должно (в его этимологическом значении) соответствовать какому-либо человеку, ибо имя собственное – это слово Бога в человеческом звучании. С ним каждый человек удостоверяется в том, что создан Богом, и в этом смысле оно само творит, как это выражает премудрость мифа в воззрении (которое встречается довольно часто), что имя человека – это его судьба. Имя – это общность человека и созидающего слова Бога. (Впрочем, она не единственна; человеку известна и другая языковая общность со словом Божьим.) Через слово человек связан с языком вещей. Следовательно, уже не может возникнуть представление, соответствующее буржуазному взгляду на язык, что слово относится к вещи случайным образом, что оно является знаком для вещей (или знанием о них), установленным некоей конвенцией. Язык никогда не дает просто знаки. Однако отрицать буржуазную лингвистическую теорию в пользу мистической лингвистической теории также было бы ошибочно. Ведь, согласно мистической теории, слово – это просто сущность вещи. Это неверно, поскольку вещь сама по себе не имеет слова, будучи создана из слова Бога, и познается в своем имени по слову человека. Однако это познание вещи не является спонтанным творением; оно не возникает из языка абсолютно неограниченным и бесконечным образом, как творение. Скорее, имя, которое человек дает вещи, зависит от того, как она сообщает себя ему. В имени слово Божье не осталось творящим; оно отчасти открылось зачатию, пусть и зачатию в языке. Это зачатие направлено на язык самих вещей, из которых, в свою очередь, беззвучно, в немом волшебстве природы, сияет слово Божье.

Для зачатия и спонтанности, которые в таком уникальном единстве встречаются только в языковой сфере, у языка есть свое слово, и это слово применимо и к зачатию безымянного в имени. Это перевод языка вещей на язык человека. Понятие перевода необходимо заложить на самом глубоком уровне лингвистической теории, ибо оно слишком далеко идущее и мощное, чтобы относиться к нему как к чему-то второстепенному, как это иногда случается. Перевод обретает свою полноту в осознании того, что всякий высший язык (за исключением Слова Божьего) можно считать переводом всех остальных. Тот факт, что, как уже говорилось, языки соотносятся друг с другом как медиумы различной плотности, подтверждает переводимость языков друг на друга. Перевод – это перемещение одного языка в другой через континуум трансформаций. Перевод проходит через континуумы трансформаций, а не через абстрактные области равенства и подобия.

Перевод языка вещей на язык человека – это не только перевод немого в звучащее; это еще и перевод безымянного в имя. То есть это перевод с несовершенного языка на более совершенный, и здесь он способен к одному – к познанию. Но объективность этого перевода коренится в Боге. Ведь Бог создал вещи; созидающее слово в них – это зародыш познающего имени, как и Бог, в конце концов, дал имя каждой вещи после того, как она была создана. Но очевидно, что это именование – лишь выражение тождества творящего слова и познающего имени в Боге, а не предвосхищенное решение той задачи, которую Бог прямо возлагает на самого человека: именовать вещи. Принимая в себе немой, безымянный язык вещей и преобразуя его посредством имени в звуки, человек решает эту задачу. Она являлась бы неразрешимой, если бы человеческий язык имен и безымянный язык вещей не имели родства в Боге и не исходили из одного и того же созидающего слова, которое в вещах стало сообщением материи в магической общности, а в человеке – языком познания и имени в блаженном духе. Гаман говорит: «Все, что человек вначале слышал, видел глазами… и чего касались руки его, было… живым словом; ибо Бог был словом. Со словом этим на устах и в сердце возникновение языка было столь естественным, столь близким и легким, словно детская игра…» [3] У живописца Мюллера в его сочинении «Первое пробуждение Адама и первые блаженные ночи» Бог призывает человека к именованию такими словами: «Муж из праха земного,