Общество копирования - Вальтер Беньямин

последующих поколений, а не в самой жизни языка и его произведений, значило бы – даже если допустить самый грубый психологизм – принимать причину явления за его суть. Более того, это означало бы отрицание, в силу бессилия мысли, одного из самых мощных и плодотворных исторических процессов. И даже если попытаться превратить последний росчерк пера автора в удар милосердия его произведения, это все равно не спасет мертвую теорию перевода. Ведь подобно тому, как с течением веков полностью меняются характер и значение великих литературных произведений, трансформируется и родной язык переводчика. В то время как слова поэта остаются на его родном языке, даже самому лучшему переводу суждено стать частью роста своего языка и в конечном итоге быть поглощенным его обновлением. Перевод настолько далек от стерильного уравнивания двух мертвых языков, что из всех литературных форм именно на него возложена особая миссия наблюдать за процессом созревания языка оригинала и за муками рождения своего собственного.

Если родство языков проявляется в переводах, то оно не достигается за счет смутного сходства копии и оригинала. Вполне логично, что родство не обязательно подразумевает сходство. Понятие родства, используемое здесь, согласуется с его более ограниченным общепринятым употреблением: в обоих случаях оно не может быть адекватно определено через идентичность происхождения, хотя при определении более ограниченного употребления понятие происхождения остается необходимым. Где же кроется родство двух языков, помимо исторических соображений? Конечно же, не в сходстве литературных произведений или слов. Скорее, любое надисторическое родство языков заключается в намерении, лежащем в основе каждого языка в целом, – намерении, которого, однако, ни один язык не может достичь сам по себе, но которое реализуется только благодаря совокупности их интенций, дополняющих друг друга: чистый язык. Хотя все отдельные элементы иностранных языков – слова, предложения, структура – являются взаимоисключающими, эти языки дополняют друг друга в своих интенциях. Для четкого уяснения этого закона философии языка при рассмотрении языковой интенции необходимо различать означаемое и способ производства значения. Слова Brot и pain имеют одинаковое означаемое, способ же производства значения у них разный. Именно благодаря последнему Brot для немца и pain для француза значат не одно и то же, не являются взаимозаменяемыми и, по сути, стремятся к взаимоисключению. Однако в отношении предполагаемого объекта эти два слова означают одно и то же. Хотя по способу производства значения эти слова противоречат друг другу, сам способ дополняет себя в языках, из которых эти слова происходят; он дополняет себя в них до означаемого. В отдельных, недополненных, языках означаемое никогда не найти в самостоятельной форме, как в отдельных словах или предложениях; оно скорее находится в состоянии постоянного изменения – до тех пор, пока оно не будет способно выступить из гармонии всех этих способов и предстать чистым языком. До тех пор оно остается скрытым в языках. Если же эти языки продолжают расти таким образом до конца своего времени, то именно перевод воспламеняет вечную жизнь произведений и вечное обновление языка. Перевод постоянно подвергает испытанию священный рост языков: как далеко скрытое в них от откровения и насколько его можно приблизить, зная об этом?

Говоря это, мы тем самым признаем, что перевод – лишь некое предварительное средство преодоления чуждости языков друг другу. Мгновенное и окончательное, а не временное и предварительное решение этой чуждости остается недоступным для человечества; во всяком случае, оно недоступно непосредственно. Опосредованно, однако, ему способствует развитие религий, которое обеспечивает вызревание в глубине языков скрытого семени языка высшего. Хотя перевод в отличие от искусства не может претендовать на длительную жизнь своих продуктов, его цель, несомненно, является заключительным, окончательным, решающим этапом языкового творчества. В переводе оригинал поднимается в более высокую и чистую языковую атмосферу. Конечно, он не может жить там постоянно, да и попадает туда далеко не полностью. Но, по крайней мере, он удивительно настойчиво указывает путь в эту область: предопределенное, доселе недоступное царство примирения и наполненности языков. Передача содержания никогда не может быть полной, но то, что достигает этой области, является тем элементом перевода, который выходит за рамки содержания. Это ядро лучше всего определить как нечто, само по себе не поддающееся переводу. Даже когда все поверхностное содержание извлечено и переведено, главная задача настоящего переводчика остается неуловимой. В отличие от слов оригинала его нельзя передать, поскольку отношения между содержанием и языком в оригинале и переводе совершенно разные. Если в оригинале содержание и язык образуют некое единство, как плод и его кожура, то язык перевода окутывает содержание как королевская мантия с широкими складками. Ведь перевод указывает на более возвышенный язык, чем его собственный, и поэтому остается несоразмерным, насильственным и чуждым своему собственному содержанию. Это несоответствие препятствует переводу и в то же время делает его излишним, поскольку любой перевод произведения, возникшего на определенном этапе лингвистической истории, представляет собой с точки зрения конкретного аспекта его содержания перевод на все другие языки. Таким образом, перевод, как это ни иронично, переносит оригинал в более определенную языковую сферу, поскольку его уже не может вытеснить вторичный перевод. Оригинал же может быть вознесен туда лишь повторно и в другие моменты времени. Неслучайно при слове «ирония» здесь вспоминаются рассуждения романтиков. Они, как никто другой, обладали глубоким пониманием жизни литературных произведений, что находит свое высшее подтверждение в переводе. Правда, перевод в этом смысле они почти не признавали, а все свое внимание посвятили критике – другому, пусть и менее значимому моменту продолжения жизни литературных произведений. Но даже если романтики практически игнорировали перевод в своих теоретических трудах, их собственные великие переводы свидетельствуют об их понимании сущности и достоинства этой литературной формы. Многое указывает на то, что это понимание вовсе не обязательно наиболее сильно развито у поэта; возможно, как раз поэтам оно свойственно менее остальных. Даже история литературы не подтверждает традиционное представление о том, что великие поэты были выдающимися переводчиками, а незначительные – посредственными. Ряд самых выдающихся из них, таких как Лютер, Фосс и Шлегель, несравненно более важны как переводчики, нежели авторы литературных произведений; некоторых из великих, таких как Гельдерлин и Георге, нельзя просто отнести к поэтам, особенно если мы рассматриваем их как переводчиков. Поскольку перевод – это самостоятельная форма, задача переводчика тоже может рассматриваться как отдельная и сильно отличающаяся от задачи поэта.

Задача переводчика состоит в том, чтобы найти ту интенцию в отношении языка перевода, которая будит в нем эхо оригинала. Эта особенность перевода принципиально отличает его от творчества поэта, поскольку интенция последнего никогда не направлена на