Общество копирования - Вальтер Беньямин

принимать во внимание характерологическое значение тех знаков, которые исследует гороскоп, тогда как в традиционном представлении все явления внешней жизни, помимо телесных, могут стать знаками судьбы. Однако связь между знаком и означаемым представляет собой в обеих сферах одинаково скрытую и трудную проблему (хотя во всех остальных отношениях и несходную), поскольку при всем поверхностном рассмотрении и ложном опредмечивании знаков они ни в той, ни в другой системе не указывают на характер или судьбу на основе причинно-следственных связей. Смысловая связь никогда не может быть основана каузально, даже если в отдельно взятом случае существование знаков может обуславливаться судьбой и характером. Данное исследование посвящено не тому, что представляет собой такая система знаков характера и судьбы, а лишь тому, что она обозначает.

Обнаруживается, что традиционная концепция природы и соотношения характера и судьбы остается не только проблематичной, поскольку не способна рационально осмыслить возможность предсказания судьбы, но и ложной, поскольку различие, на которое она опирается, теоретически несостоятельно. Невозможно составить непротиворечивое представление о внешнем мире действующего человека, ядром которого является характер. Ни одно определение внешнего мира не может игнорировать границы, установленные концепцией действующего человека. Между действующим человеком и внешним миром все находится во взаимодействии, их сферы влияния переплетаются. Как бы ни разнились представления о них, их понятия неразделимы. Не только невозможно в каждом отдельном случае определить, что́ в конечном счете следует считать функцией характера, а что – функцией судьбы в человеческой жизни (это не имело бы значения, если бы они сливались только в опыте); внешний мир, с которым сталкивается действующий человек, в принципе также может быть сведен в любой желаемой степени к его внутреннему миру, а внутренний мир – к внешнему, действительно рассматриваемому как одно и то же. Наблюдаемые, таким образом, характер и судьба, отнюдь не будучи теоретически различными, совпадают. Именно об этом говорит Ницше: «Если у человека есть характер, то у него есть опыт [Erlebnis], который постоянно повторяется». Это означает: если у человека есть характер, то его судьба, по сути своей, постоянна. Это также означает, что у него нет судьбы – к такому выводу пришли в свое время стоики.

Поэтому, если мы хотим получить понятие судьбы, его необходимо четко отделить от понятия характера, которое, в свою очередь, не может быть получено до тех пор, пока последнее не будет определено более точно. Исходя из этого определения, оба понятия полностью расходятся; там, где есть характер, с уверенностью можно сказать, что судьбы нет, а в области судьбы характера не найти. Кроме того, необходимо позаботиться о том, чтобы отнести оба понятия к сферам, в которых они не будут, как это случается в обычной речи, занимать место более высоких сфер и понятий. Ведь характер, как правило, помещают в этический контекст, а судьбу – в религиозный. Мы должны изгнать их из обеих областей, раскрыв причину, по которой они туда попали. Эта ошибка возникает, когда речь идет о понятии судьбы, в результате ассоциации с понятием вины. Так, в типичном случае несчастье, навязанное судьбой, рассматривается как ответ бога или богов на религиозный проступок. Сомнения по этому поводу вызывает, однако, отсутствие какого-либо соответствующего отношения понятия судьбы к понятию, которое обязательно сопровождает понятие вины в этической сфере, а именно к понятию невиновности. В греческом классическом развитии идеи судьбы счастье, дарованное человеку, понимается вовсе не как подтверждение невинного поведения в жизни, а как искушение к самому тяжкому проступку – гордыне. Таким образом, судьба никак не связана с невинностью. И – этот вопрос поражает еще глубже – имеет ли судьба какое-либо отношение к удаче, к счастью? Является ли счастье, как, несомненно, и несчастье, неотъемлемой категорией судьбы? Счастье – это скорее то, что освобождает удачливого человека из пут рока и сетей его собственной судьбы. Не зря Гельдерлин называет блаженных богов «не имущими судьбы». Счастье и блаженство, таким образом, относятся к сфере судьбы не больше, чем невинность. Но порядок, единственными внутренними понятиями которого являются несчастье и вина и в рамках которого не существует мыслимого пути освобождения (ведь если что-то является судьбой, то это несчастье и вина), – такой порядок не может быть религиозным, несмотря на то что превратно истолкованное понятие вины, казалось бы, на это указывает. Поэтому необходимо искать другую сферу, в которой только несчастье и вина имеют значение; весы, на которых блаженство и невинность будут найдены слишком легкими и устремятся вверх. Эти весы – весы закона. Факторы судьбы – несчастье и вина – возводятся законом в ранг меры личности; было бы неверно полагать, что в правовом контексте присутствует только вина; очевидно, что вся юридическая вина есть не что иное, как несчастье. Ошибочно отождествляя себя с царством справедливости, правопорядок, который является всего лишь остатком демонической стадии человеческого существования, когда правовые статуты определяли не только отношения людей, но и их отношение к богам, сохранил себя задолго до победы над демонами. Не в законе, а в трагедии голова гения впервые поднялась из тумана вины, ибо в трагедии преодолевается демоническая судьба. Но не тем, что по-язычески непредсказуемое переплетение вины и искупления оказывается распутано благодаря чистоте человека, искупившего свои грехи, примирившегося с чистым богом. Скорее в трагедии языческий человек осознает, что он лучше своего бога, но это осознание лишает его речи, остается невысказанным. Не заявляя о себе, он пытается тайно собрать свои силы. Вину и искупление он не соизмеряет справедливо, а смешивает без разбора. О восстановлении «нравственного миропорядка» не может быть и речи; напротив, нравственный герой, еще немой, еще не достигший совершеннолетия, – как таковой он зовется героем – хочет возвыситься, сотрясая этот мучительный мир. Парадокс рождения гения в нравственном безмолвии, нравственной инфантильности – это и есть возвышенность трагедии. Это, вероятно, основа всякой возвышенности, в которой проявляется гений, а не бог. Судьба, таким образом, показывается в рассмотрении отдельной жизни человека как жизни осужденного, жизни, по сути своей, таковой, что сперва была осуждена, а потом уже обрела вину. Гете обобщает обе фазы в словах «вы возлагаете вину на бедняка». Закон приговаривает не к наказанию, а к вине. Судьба для живущего неразрывно связана с виной. Состояние вины соответствует природной конституции живущего, той еще не совсем растворившейся видимости, от которой человек настолько далек, что под ее властью он никогда не был полностью погружен в нее, а лишь скрывал лучшую свою часть. Поэтому человек, по сути, не является тем, кто обладает судьбой; скорее субъект судьбы неопределим. Судья может углядеть судьбу в чем