Общество копирования - Вальтер Беньямин

примитивных условиях, едва ли знающих зачатки конституционных отношений, и даже в тех случаях, когда завоевания победителя невозможно оспорить, церемония заключения мира совершенно необходима. Действительно, слово «мир», в том смысле, в каком оно соотносится со словом «война» (ибо есть и совсем другое значение, столь же неметафорическое и политическое, – то, которое Кант использовал, говоря о «Вечном мире»), обозначает эту априорную, необходимую санкцию каждой победы независимо от всех других правовых условий. Эта санкция состоит именно в признании новых условий в качестве нового «права», совершенно независимо от того, требуют ли они de facto какой-либо гарантии, чтобы существовать в дальнейшем, или нет. Таким образом, если исходить из военного насилия как первоначального, прототипического насилия и на этом основании делать вывод в отношении любого другого насилия, применяемого в естественных целях, то любому подобному насилию свойственен правоустанавливающий характер. К последствиям этого умозаключения мы вернемся позже. Оно объясняет вышеупомянутую тенденцию современного права, связанную с тем, чтобы лишить человека, по крайней мере, как юридический субъект, всякого насилия, даже направленного только на достижение его естественных целей. В лице великого преступника это насилие противостоит закону угрозой провозглашения нового закона, которая и сегодня, несмотря на свое бессилие в ключевых случаях, приводит в ужас общественность подобно тому, как это было в первобытные времена. Государство же испытывает страх перед этим насилием как перед правоустанавливающим, каковым оно вынуждено признать его всякий раз, когда внешние силы заставляют его уступить им право на ведение войны, а классам – право на забастовку.

Если в последней войне критика военного насилия стала отправной точкой для страстной критики насилия в целом – и научила, по крайней мере, одному: что насилие больше не осуществляется наивно, потому что этого уже не стали бы терпеть, – тем не менее насилие подверглось критике не только за свой законотворческий характер, но и, возможно, критике более уничтожающей за другую свою функцию. Ведь двойственность функции насилия характерна для милитаризма, который смог сформироваться только в результате всеобщей воинской повинности. Милитаризм – это принуждение к всеобщему применению насилия как средства достижения целей государства. В последнее время это принуждение к применению насилия изучается не менее, а даже более пристально, чем само применение насилия. В принуждении насилие проявляет себя в функции, совершенно отличной от его простого применения для достижения естественных целей. Оно заключается в использовании насилия как средства для достижения правовых целей. Ведь подчинение граждан закону – в данном случае закону о всеобщей воинской повинности – это правовая цель. Если первая функция насилия называется правоустанавливающей, то вторую можно назвать правоподдерживающей. Поскольку воинская повинность – это случай правоподдерживающего насилия, который, в принципе, не отличается от других случаев применения такого насилия, ее по-настоящему сокрушительная критика дается не так легко, как внушают декламации пацифистов и активистов. Скорее такая критика совпадает с критикой всего правового насилия, то есть с критикой законной или исполнительной власти, и разбор этого вопроса невозможен в сжатых рамках.

Само собой разумеется, этот вопрос нельзя решить в духе детского анархизма, просто заявив, что отныне любые формы принуждения людей не признаются, и просто объявив, что «позволено все, что угодно». Такая максима просто исключает размышления о моральной и исторической сферах, а тем самым и о любом смысле действия, и, кроме того, о любом смысле самой действительности, который не может быть конституирован, если из него исключено само «действие». Важнее то, что для такой критики недостаточна и довольно часто встречаемая отсылка к категорическому императиву с его, несомненно, неоспоримой программой минимум: действуй так, чтобы всегда использовать человечность и в своем лице, и в лице всех других как цель, а не просто как средство. [1] Ведь позитивное право, если оно осознает свои корни, несомненно, претендует на признание и поощрение интересов человечества в лице каждого отдельного человека. Оно усматривает этот интерес в представлении и сохранении порядка, навязанного судьбой. Хотя этот взгляд, претендующий на сохранение закона в самой его основе, не может избежать критики, тем не менее все нападки, которые делаются только во имя бесформенной «свободы» без возможности определить более высокий ее порядок, остаются против него бессильны. И наиболее заметно это бессилие, когда вместо того, чтобы атаковать правовую систему в корне, обвиняют отдельные акты или правовые обычаи, которые закон, конечно же, берет под свою защиту, руководствуясь тем, что есть лишь одна судьба и что все существующее и, в частности, все угрожающее является незыблемой частью ее власти. Ибо насилие, сохраняющее закон, есть насилие угрожающее. И его угроза не является сдерживающим фактором, как интерпретируют неосведомленные либеральные теоретики. К устрашению в точном его смысле относилась бы некая определенность, которая противоречит сущности угрозы, – этой определенности не достигает ни один закон, поскольку в этом случае сохраняется надежда обойти его. Это делает его еще более угрожающим, подобно судьбе, от которой зависит, будет ли задержан преступник.

Глубочайший смысл неопределенности угрозы со стороны права станет ясен из последующего рассмотрения сферы судьбы, в которой она зарождается. В области наказаний содержится весьма ценная отсылка к ней. Поскольку действительность позитивного права ставилась под сомнение, среди всех наказаний наиболее яростную критику вызывает смертная казнь. Какими бы поверхностными ни являлись в большинстве случаев аргументы, мотивы были и остаются принципиальными. Оппоненты этих критиков чувствовали, возможно, не будучи в состоянии это обосновать, а возможно, и не желая это почувствовать, что нападки на смертную казнь являются выпадом не столько против мер наказания или законов, сколько против самого права в его истоках. Ибо если насилие, коронованное судьбой, есть источник права, то можно легко предположить, что там, где в правовой системе оно достигает пика, при котором речь идет о жизни и смерти, истоки права проступают явственно и грозно. С этим согласуется тот факт, что смертная казнь в примитивных правовых системах назначается даже за преступления против собственности, с которыми она кажется совершенно несоизмеримой. Ее цель – не наказать за нарушение закона, а установить новый закон. Ведь в осуществлении насилия через власть над жизнью и смертью право утверждает себя сильнее, чем в каком-либо другом правовом акте. Но в самом этом насилии обнаруживается нечто гнилое в законе, прежде всего ощутимое для более тонкого чувства, потому что это чувство считает себя бесконечно далеким от условий, в которых судьба могла бы властно проявить себя в таком насильственном акте. Разум, однако, должен попытаться подойти к таким условиям тем более решительно, если он хочет довести до конца свою критику как правоустанавливающего, так и правоподдерживающего насилия.

В гораздо более