Общество копирования - Вальтер Беньямин

Для этих правовых отношений характерна тенденция не допускать естественных целей индивида как субъекта права во всех тех случаях, когда этих целей можно достичь с помощью насилия. Это означает, что данная правовая система пытается установить во всех областях, где индивидуальные цели могут быть достигнуты с помощью насилия, правовые цели, которые можно реализовать только с помощью правового насилия. Действительно, эта система стремится ограничить правовыми целями даже те области, в которых естественные цели в принципе не ограничены в широких пределах, как, например, в области воспитания, – коль скоро эти естественные цели достигаются в таких областях насильственным путем в слишком большой мере, что закон и делает, ограничивая педагогическое право наказывать. Можно сформулировать общую максиму современного европейского законодательства: все естественные цели отдельных лиц вступают в противоречие с правовыми целями, если достигаются с большей или меньшей степенью насилия. (Противоречие, которое представляет собой право на самооборону, будет разрешено далее.) Из этой максимы следует, что право рассматривает насилие в руках отдельных лиц как опасность, подрывающую правопорядок. Но только ли в том заключается эта опасность, что она нивелирует правовые цели и систему исполнения? Конечно нет, ведь тогда осуждалось бы не насилие в целом, а только та его разновидность, которая направлена на достижение противоправных целей. На это можно возразить, что система правовых целей не может сохраниться, если отдельно взятые естественные цели все равно достигаются насильственным путем. Однако прежде всего это лишь догма. Против этого возражения, пожалуй, достаточно принять во внимание неожиданный факт, что заинтересованность права в монополизации насилия по отношению к отдельным лицам объясняется не намерением сохранить правовые цели, а скорее намерением сохранить сам закон; что насилие, когда оно не находится в руках закона, угрожает ему не целями, которые с его помощью преследуются, а самим своим существованием вне закона. То же предположение можно выразить и более явно, если вспомнить, как часто фигура «великого» преступника, какими бы отталкивающими ни были его цели, вызывала тайное восхищение у народа. Причиной могло служить не его преступление, а лишь насилие, о котором оно свидетельствует. Таким образом, в этом случае насилие, право на которое современный закон стремится отобрать у отдельного лица во всех сферах его деятельности, приобретает угрожающие формы и, преследуемое законом, вызывает противоправные симпатии у народа. Причины, в силу которых насилие может казаться столь угрожающим для закона и вызывать у него такой страх, особенно ясно проявляются там, где его применение, даже в нынешней правовой системе, все еще допустимо.

Прежде всего, это касается классовой борьбы в виде гарантированного рабочим права на забастовку. Сегодня организованный рабочий класс является, пожалуй, единственным субъектом права помимо государства, у которого есть право на насилие. Против этой точки зрения, конечно, можно возразить, что бездействие, не-действие, чем на самом деле и является забастовка, нельзя назвать насилием. Такое соображение, несомненно, облегчило государственной власти решение допустить право на забастовку, когда этого уже нельзя избежать. Но право это не является безусловным, а значит, не является неограниченным. Действительно, отказ от действия или услуги, когда это равносильно простому «разрыву договорных отношений», может быть совершенно ненасильственным, чистым средством. И поскольку с точки зрения государства или закона право на забастовку, предоставленное труду, это, конечно, право не на применение насилия, а скорее на спасение от насилия, косвенно осуществляемого работодателем, – забастовки, соответствующие этому понятию, несомненно, могут происходить время от времени и означать лишь отказ или отчуждение от работодателя. Однако момент насилия в форме шантажа в таком бездействии обязательно присутствует в тех случаях, когда оно сопровождается осознанной готовностью возобновить приостановленную деятельность при определенных обстоятельствах, которые либо не имеют ничего общего с этой деятельностью, либо лишь поверхностно изменяют ее. Понимаемое таким образом право на забастовку представляет собой, с точки зрения рабочего класса, противоположной точке зрения государства, право на применение силы для достижения определенных целей. Противоречие между этими двумя концепциями проявляется со всей остротой перед лицом всеобщей революционной забастовки. В этом случае рабочий всегда будет апеллировать к своему праву на забастовку, а государство назовет этот призыв злоупотреблением (поскольку право на забастовку не давалось по умолчанию) и примет чрезвычайные меры. Ибо государство оставляет за собой право объявить, что одновременное применение забастовок во всех отраслях промышленности незаконно, так как оно не вызвано в каждом случае конкретным поводом, который был бы предусмотрен законодательством. В этом различии трактовок выражается объективное противоречие правового положения: когда государство признает насилие, к целям которого оно иногда относится равнодушно, как к естественным, но в условиях кризиса (всеобщей революционной забастовки) решительно противостоит ему. Ведь как бы парадоксально это ни выглядело на первый взгляд, даже поведение, связанное с осуществлением права, при определенных обстоятельствах может быть охарактеризовано как насильственное. В частности, такое поведение, если оно активно, можно назвать насилием, если оно использует право с целью свержения правовой системы, которая его предоставила; если оно пассивно, его также следует назвать насилием, если оно представляет собой шантаж в том смысле, о котором говорилось выше. Таким образом, обнаруживается объективное противоречие в правовом положении, а не логическое противоречие в праве, если при определенных обстоятельствах закон считает действия бастующих насилием и противостоит им насильственным путем. Ведь во время забастовки государство прежде всего опасается той самой функции насилия, к определению которой данное исследование стремится как к единственно надежному фундаменту критики. Ведь если бы насилие, как кажется на первый взгляд, было лишь средством прямого получения того, к чему стремятся, оно достигало бы своей цели как грабительское. Оно бы совершенно не годилось для установления или модификации относительно стабильных правовых отношений. Забастовка, однако, показывает, что насилие на это способно, что оно в состоянии создавать и изменять правовые условия, в каком бы оскорбленном положении ни оказалось при этом чувство справедливости. На это можно возразить, что такая функция насилия является случайной и единичной. Это можно опровергнуть, рассмотрев военное насилие.

Возможность военного права основывается на том же объективном противоречии в правовой ситуации, что и в случае с правом на забастовку, а именно на том, что правовые субъекты санкционируют насилие, цели которого остаются для санкционирующих естественными целями, а потому в кризисной ситуации могут вступить в конфликт с их собственными законными или естественными целями. Следует признать, что военное насилие используется для достижения своих целей совершенно непосредственно в форме грабительского. Однако поразительно, что даже – или скорее именно – в