Общество копирования - Вальтер Беньямин

язык как таковой в его целостности, но исключительно и непосредственно на конкретные языковые контекстуальные аспекты. В отличие от литературного произведения перевод оказывается не в центре языкового леса, а снаружи, на опушке; не входя в лес, он шлет туда клик оригиналу, стараясь докричаться до того единственного места, где эхо родного переводу языка рождает отзвук чужого. Интенция перевода не только отличается от цели литературного произведения – он стремится к языку в целом, беря за отправную точку отдельное произведение на чужом языке, – но и совершенно иная по существу. Интенция поэта наивна, изначальна и наглядна; интенция переводчика – производна, конечна и умозрительна, ибо действует великий мотив объединения многих языков в единый истинный язык. Природа последнего такова, что в нем невозможна коммуникация между индивидуальными высказываниями, произведениями и суждениями, ибо они остаются зависимыми от перевода, однако сами языки в нем гармонируют друг с другом, взаимно дополняя и примиряя свои способы производства значения. Если существует язык истины, бесстрастное и безмолвное хранилище конечной истины, к которой стремится всякая мысль, то этот язык истины и есть истинный язык. Именно он – язык, в предсказании и описании которого заключено то единственное совершенство, на которое может надеяться философ, – именно он в концентрированной форме сокрыт в переводе. Не существует музы философии, как нет и музы переводов. Но, несмотря на утверждения сентиментальных художников, эти два понятия не являются чем-то утилитарным. Ведь существует философский гений, для которого характерна тоска по тому языку, который проявляется в переводах. «Несовершенство языков в том, что многим из них не хватает самого главного: способности передавать мысли, словно письмо без бумаги и чернил, даже шепотом не проговаривая бессмертное, но молчаливое покуда слово; разнообразие же национальных языков на земле не позволяет никому произносить слова, которые в противном случае в один миг стали бы воплощением истины». Если то, к чему взывают эти слова Маллармэ, вполне постижимо для философа, то перевод, с его зачатками такого языка, находится на полпути между поэзией и учением. Его продукты менее рельефны, но оставляют не меньший след в истории.

Если рассматривать задачу переводчика в таком свете, то пути к ее решению кажутся еще более туманными и непроходимыми. Действительно, проблема созревания семени чистого языка в переводе кажется никогда не разрешимой и неопределимой ни одним решением. Не уйдет ли почва из-под ног такого решения, если воспроизведение смысла перестанет быть его мерилом? Если смотреть на это негативно, то именно в этом и заключается смысл всего вышесказанного. Традиционными понятиями в любом обсуждении переводов являются верность и свобода – свобода воспроизведения смысла и, как следствие, верность слову. Кажется, что эти идеи больше не годятся для теории, которая ищет в переводе нечто иное, чем воспроизведение смысла. Конечно, в традиционном словоупотреблении эти термины как будто находятся в постоянном конфликте друг с другом. Что же на самом деле аутентичность может дать воспроизведению сути? Достоверность перевода отдельных слов почти никогда не может полностью воспроизвести смысл, который они имеют в оригинале. Ведь смысл в его поэтическом значении не сводится к одному лишь означаемому, а проистекает из коннотаций, передаваемых словом, выбранным для его выражения. Мы знаем, что слова имеют эмоциональный подтекст. Буквальная передача синтаксиса полностью разрушает теорию воспроизведения смысла и представляет собой прямую угрозу для понимания. В девятнадцатом веке переводы Гельдерлина из Софокла считались чудовищными примерами такой буквальности. Наконец, совершенно очевидно, насколько верное воспроизведение формы мешает передаче смысла. Таким образом, доводы в пользу буквальности не могут быть основаны на желании сохранить смысл. Гораздо более значительную услугу этим интересам оказывает необузданная фривольность плохих переводчиков – и она же наносит не менее значительный ущерб литературе и языку. Поэтому требование буквальности, справедливость которого очевидна, а основание весьма туманно, должно быть понято в более значимом контексте. Черепки сосуда, которые необходимо склеить, должны соответствовать друг другу в мельчайших деталях, хотя и не обязаны походить друг на друга. Точно так же и перевод, вместо того чтобы походить на смысл оригинала, должен с любовью и в деталях вбирать в себя способ производства значения оригинала, делая и оригинал, и перевод узнаваемыми как обломки большого языка, подобно тому как черепки являются частью сосуда. По этой самой причине перевод должен в значительной степени воздерживаться от стремления что-то сообщить, передать смысл, и в этом плане оригинал важен для него лишь постольку, поскольку он уже избавил переводчика и его перевод от усилий по сбору и выражению того, что нужно передать. В сфере перевода также применимо выражение: в начале было Слово. С другой стороны, в том, что касается смысла, язык перевода может – более того, должен – дать себе волю, чтобы позволить intentio оригинала звучать не как воспроизведение, а как гармония, как дополнение к языку, на котором он выражается, как свою собственную разновидность intentio. Поэтому, если о переводе говорят, что он на своем языке читается как подлинник, для него это вовсе не высшая похвала, особенно в эпоху его создания. Скорее значение верности, обеспечиваемой дословностью, заключается в том, что произведение отражает страстное стремление произведения к языковой дополненности. Настоящий перевод прозрачен, он не заслоняет собой оригинал, не закрывает ему свет, но позволяет чистому языку, как бы усиленному его собственной средой, еще полнее освещать оригинал. Этого можно достичь, прежде всего, благодаря дословности в передаче синтаксиса, которая доказывает, что слова, а не предложения, являются главным элементом переводчика. Ведь если предложение – это стена перед языком оригинала, то дословность – это аркада.

Верность и свобода в переводе традиционно считаются противоположными тенденциями. Такое углубленное толкование одной из них, очевидно, не служит примирению двух; более того, оно, кажется, полностью отрицает оправданность последней. Ведь что подразумевается под свободой, как не то, что передача смысла больше не должна рассматриваться как нечто всеохватывающее? Только если смысл языкового творения можно приравнять к передаваемой им информации, некий конечный, решающий элемент остается за пределами всякой коммуникации – близкий и в то же время бесконечно далекий, скрытый или различимый, фрагментарный или мощный. Во всех языках и языковых творениях помимо того, что можно передать, остается нечто, что передать невозможно; в зависимости от контекста, в котором оно появляется, это нечто символизирующее или нечто символизируемое. Первое – только в конечных продуктах языка, второе – в развитии самих языков. И то, что стремится представить и воссоздать себя в развитии языков, и есть то самое ядро чистого языка. Хотя оно скрыто и фрагментарно, оно тем не менее активно присутствует в жизни