Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

«Где Голубов? – недоуменно вопрошает Автономов. – Кто на вас наступает и в каком количестве?»

И снова уклончивый ответ:

«Наступают на нас, по словам разведчиков, офицерские и юнкерские в погонах и в форме кавказцев, есть калмыки и закоренелые деды. Технически плохо оборудованы… Голубова в войсках их нет, по слухам, он убит».

Непросто оценить правдивость этого ответа. Может, Фёдорцов и впрямь пользовался слухами, не зная, что на самом дело произошло со старым другом Автономова, а может, и знал, но сознательно умалчивал «лишнее».

Произошло же вот что.

Голубов, ставший к тому времени фактическим командующим гарнизона войск Донревкома, загорелся идеей мирного разрешения конфликта на Дону. У него возник план переговоров с теми, кто ушёл в Сальские степи под руководством Походного атамана Попова. И для достижения своей цели Голубов решил использовать своего давнего врага – Митрофана Богаевского. Задержанный в Денисовской станице, тот дал согласие обратиться к землякам через советскую прессу с призывом сложить оружие. Заметка с его обращением дошла до Ленина. Обрадованный, Ильич написал было статью о том, что Советская власть на Дону укрепилась окончательно, и даже махровый враг Богаевский признал её… Но выйти в свет ей было не суждено[25].

Богаевского привезли в Новочеркасск. Казаки решили устроить над ним суд, а Донревком, в лице Сырцова и Подтёлкова, потребовал доставить Митрофана Петровича в Ростов-на-Дону. Голубов принял сторону первых, и это вызвало гнев вторых.

Конфликт усугубился ещё и тем, что пока войсковой старшина ловил Богаевского в степях, его казаки выгнали из Новочеркасска коменданта Медведева, попытавшегося навести среди них свою дисциплину. Теперь же – «народный суд», анархия, разинщина какая-то.

Подтёлков грохнул кулаком по столу. Давно уже ревновавший к популярности Голубова, он решил расправиться с ним немедленно и направил в Новочеркасск карательный отряд. Сопротивления ему, похоже, никто оказывать не собирался. Богаевского арестовали. Голубова взять не удалось. Казаки его бросились в степь, часть примкнула к восстанию низовых станиц, которое тут же прибрал к своим рукам Попов.

Некоторые советские источники упрекали Голубова в том, что он перешёл в стан врага. Однако эти упрёки так и остались ничем не подтвержденными упрёками. Известно лишь, что в одной из станиц Николай Матвеевич призывал собрать «Революционный Круг», дабы дать жару и красным, и белым, но поддержки не нашёл.

Помыкавшись дня два в степи, Голубов очутился в станице Заплавской. Контрреволюционно настроенные казаки устроили над ним суд. Во время произнесения «последнего слова» некто студент Пухляков убил его выстрелом из револьвера.

Всего этого Автономов, обложенный екатеринодарскими боями, знать не мог.

Раздосадованный этим малопонятным конфликтом, он всё же посылает несколько отрядов на помощь Донревкому. Как-никак – родная земля, её судьба беспокоила не меньше, чем судьба Кубани.

«Дайте патроны бойцам, – заканчивает переговоры Автономов, – и не устраивайте арсенала. Я вам оставляю два вагона – этого вполне достаточно и для вас, и для тех бойцов, которые идут к вам в помощь… Оставляйте себе 2 вагона, остальные спешно высылайте и не задерживайте…»

* * *

Между тем Темрюкский и другие отряды продолжали преследование отступающих корниловцев. И делали это, увы, не очень успешно.

Первым новым пристанищем для белых стала немецкая колония Гначбау. Брать её с наскока красногвардейцы не решились, остановились на почтительном расстоянии и приступили к обстрелу. Со временем стих и обстрел.

Снова пауза, и снова белые пользуются ей умело. В ночь на 16 апреля, следуя рекомендациям генерала Маркова: «…никакого шума, ни слова, ни папирос», они незаметно покидают колонию и уходят дальше, на север.

Красные врываются в Гначбау на рассвете, проносятся по улицам и нигде врагов не находят. Быть может, случай, а может, и дух покойного Лавра Георгиевича, в отчаянии метавшийся между небом и землей, вывел врагов к месту, которое задержало их надолго, а «питомцам» подарило шанс, не увязнув в бою, уйти. Тем местом стала могила Корнилова.

Красногвардейцы разрывают её немедленно и какое-то время ломают головы: чей перед ними труп? Корнилова? Или не Корнилова?

Они находят какую-то сестру милосердия, оставленную «добровольцами»[26], тащат её к могиле и спрашивают: «Корнилов?»

Та, несомненно, узнав генерала, отчаянно пытается убедить их: нет, это не он.

Как вспоминал взводный командир Темрюкского отряда Г. Е. Полежай (его слова, со ссылкой на архивные фонды приводит в одной из своих книг краснодарский писатель Сергей Викторович Милованов), дело обстояло иначе. Ему привели двух сестер милосердия, и он пообещал освободить их, если те скажут, где могила Корнилова. Девушки согласились.

«…подтвердилось в действительности их указание, – повествует Г. Е. Полежай, – конечно, их (женщин) пустили в расход… Труп Корнилова вытащили из гроба, выломали у него золотой зуб, уложили труп обратно в гроб и погрузили на подводу».

Подводу решили отправить в Екатеринодар.

Судя по тому, как описывается происходившее в «Очерках русской смуты», сделано это было исключительно для дальнейшего глумления, не иначе.

«С повозки тело было сброшено на панель, – пишет Деникин, – один из представителей советской власти Золотарёв появился пьяный на балконе и, едва держась на ногах, стал хвастаться перед толпой, что это его отряд привёз тело Корнилова; но в то же время Сорокин оспаривал у Золотарёва честь привоза Корнилова… С трупа была сорвана последняя рубашка, которая раздиралась на части и обрывки разбрасывались кругом… с балкона начали кричать, что труп нужно разорвать на клочки…»

Мертвеца пытались повесить на дереве. Не вышло. Труп упал. Затем кто-то из начальства приказал увезти его, обезображенного, исполосованного шашками, за город и сжечь. Жгли якобы двое суток.

По свидетельствам советской стороны, выходило несколько другое. Да, труп Корнилова был вырыт из могилы. Но перевезен он был в Екатеринодар не для глумления, а для опознания.

Представитель областного исполкома Скворцов в интервью газете «Знамя труда» рассказывал, что труп показали прежде всего пленным «добровольцам», и те подтвердили: да, это он.

«При осмотре трупа Корнилова, – говорил Скворцов, – присутствовал и я, так как Kорнилова я знал ещё в Петербурге… Несколько раз беседовал с ним лично… Кроме того, 1 июля 1917 года я видел его на Московском совещании, когда его офицеры несли на руках со станции».

Важное свидетельство Гуменного: «труп… продержан сутки на Красной улице». Потом уже его «отвезли на Крепостную площадь и сожгли, дабы показать жителям, что он погиб».

Была ли необходимость в этом?

С позиции дня сегодняшнего, безусловно, всё это выглядит варварством и глумлением.

Но если попробовать переместиться в те времена и попытаться оценить эмоции красных и не только красных, а мирных екатеринодарцев, то акт этот