Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

к предшествующим художникам – и признавала это. Но всегда была недовольна, когда ее сравнивали с Моне. И всегда была недовольна всем, что кто-либо говорил про ее картины. Была недовольна теориями про искусство. Вечно была недовольна. Предпочитала говорить «нет»

Самой Джоан Митчелл, нужно сказать, никогда не нравилось, когда ее сравнивали с Моне. Она предпочитала, чтобы ее сравнивали с Сезанном. Говоря о своих любимых художниках, она часто – по крайней мере, когда ее спрашивали о жизни аб-экс-живописцев в Нью-Йорке, – упоминала Франца Клайна, а еще упоминала Виллема де Кунинга. Поэтому покупать дом во Франции, в старом городке Моне и рядом со старым домом, где Моне рисовал, вероятно, было ужасной идеей. Или, по крайней мере, этот поступок закрепил за Митчелл конкретную ассоциацию, которая обрекла ее на вечное раздражение. Еще, может быть, дело в том, что ей не нравилось, как о живописи Моне говорили – особенно ближе к концу ее жизни, когда все чаще звучали намеки, что Моне, мол, – художник-декоратор, который работал смазливыми пятнышками цвета, и, конечно, многие критики, особенно американские, в столь же пренебрежительных выражениях описывали и работы самой Джоан Митчелл – работы, которые стали ассоциироваться с чем-то вроде как подозрительным из французского наследия, что питалось от характерных для импрессионистов красивости, женственности и декоративности, в то время как более крепко-мужественные художники Нью-Йоркской школы, как считалось, от этих ассоциаций полностью и окончательно избавились, вырвав наконец абстракционизм из лап всегда чем-то подозрительных французов.

Джоан Митчелл на подобные обвинения реагировала болезненно и уставала от того, что вечно должна была от них отбиваться – обычно она пыталась избегать таких разговоров, отпуская лукаво-саркастическую ремарку или как-то еще, но ее всегда донимали, и ее раздражало, когда ее помещали в историческую линию Моне, потому что c позиций мира искусства и, в частности, мира живописи той эпохи, когда она жила и стала художницей, это ее принижало и только.

Так что забавно и почти невероятно, что Джоан Митчелл и тут, как обычно, выстрелила себе в ногу и купила тот дом, что она поселилась в местечке, которое часто называли Ла-Тур, и провела последние десятилетия своей жизни, по сути, спрятавшись в городишке Ветёй, где некогда жил Моне, где он жил в тот период, когда умерла Камилла. Жан-Поль Риопель свою полезность для нее к тому времени изжил. Зверь-холстоубийца притащил ее во Францию и помог обосноваться в старом доме в том городе, где когда-то давно обитал Моне. На этом его работа была окончена. Он сбежал с выгульщицей собак – как неизменно, вплоть до смертного часа описывала их разрыв Джоан Митчелл, – и на этом все. У нее остались лишь она сама, редкие посетители, всякие разные деревья, а еще – извилистое русло Сены, которая у городка Ветёй изгибается и создает множество потрясающих видов, и вот Джоан Митчелл могла глядеть на них, о них думать и работать с ними будто с воспоминаниями, слоняясь по своей ветёйской усадьбе, часто в глубокой депрессии, а затем иногда писала картины вроде тех, что про большую долину, или другие холсты – полные цвета, полностью обволакивающие и настолько всепоглощающие, что о них и сказать-то что-либо трудно.

Резонно предположить, что печально известная Большая Джоан так никогда и не взяла в толк, почему Маленькой Джоан хотелось и было нужно жить в таком по-большей-части-потерянном-для-истории и умирающем городке, как Ветёй. Большую Джоан вся эта болтовня про Моне коробила – Большая Джоан говорила все, что она, Большая Джоан, считала необходимым, чтобы всех запутать.

В фильме о Джоан Митчелл – абстракционистке, в том фильме, где Джоан Митчелл битый час или вроде того пытается не говорить о своей живописи по возможности ничего, в одной из сцен этого фильма она беседует с критиком по имени Ив Мишо – он как раз тогда писал о ее творчестве и приехал к ней в гости в Ла-Тур. Мишо пытается выудить из Джоан Митчелл о ее полотнах что-нибудь поконкретнее, а она отвечает все более расплывчато и в какой-то момент попросту заявляет: «Смотреть – этому нужно учиться». А затем говорит: допустим, перед вами на столе лежит лимон или другой фрукт (кажется, она называет еще какой-то, но какой – я забыл), и вот, говорит она, если вы художник и смотрите на этот вот фрукт, лимон или что угодно еще, на столе, если смотрите на него подлинно, то начинаете что-то да понимать – и это не передашь словами, но это все равно понимание. И тогда вы поймете этот лимон или что там еще – потому что Джоан Митчелл действительно называет какой-то другой фрукт или что-то другое в принципе, но что бы там ни было, эти лимон с неведомым объектом – они начнут обретать некий смысл, и это, говорит Джоан Митчелл, похоже на то, что происходит, когда вслушиваешься в музыкальный аккорд и слышишь и сам аккорд – аккорд во всей его полноте, – и отдельные ноты, которые этот аккорд образуют.

Как бы то ни было, в других эпизодах фильма Мишо продолжает беседовать с Джоан Митчелл и задает все новые вопросы. Он все спрашивает и спрашивает: «А вы нарисовали это, чтобы добавить глубины? А вот тут у вас белый – это чтобы что-то стереть?» Вопрос за вопросом в таком вот духе.

И эти вопросы, нужно сказать, отнюдь не пустые. Это проницательные вопросы. Но Джоан Митчелл раз за разом говорит «нет». Или «я не знаю». Или не знает, почему она делает что-либо из того, что делает. Она вроде и дружелюбна (по ее меркам), потому что этот парень, Ив Мишо, явно ей симпатичен, и еще потому, что он, очевидно, в ее картины глубоко вглядывается и серьезно о них размышляет. Но она всегда говорит «нет». Что бы тот ни сказал – она постоянно так или иначе говорит «нет». Нет. Он пытается неким образом поразмышлять о ее картинах, а она пытается так про свои картины не размышлять. Поэтому она говорит «нет». Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

В какой-то момент, упомянув одну из ее картин, Мишо говорит, что белый на ней напомнил ему о белом де Кунинга. «Не думаю, что тут есть что-то общее с белым де Кунинга, – заявляет она, – бедняга». Мишо и Джоан Митчелл еще сколько-то времени обсуждают белый. Затем она говорит: «Короче, Моби Дик тут вообще не при чем, окей?» Она начинает беситься. Вспыльчивая готова вспылить.

Смена кадра, Джоан Митчелл сидит в художественной галерее.