Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

«Он знает, что у меня нет никакой теории, почему я пишу картины и все такое». По-видимому, она говорит про Ива Мишо, но могла бы сказать то же самое и о ком угодно. Смена кадра, новая сцена: только Ив Мишо. Он сидит прямо у порога, у входа куда-то, что напоминает внутренний двор эпохи Возрождения, и он один. Джоан Митчелл в кадре нет. Мишо развивает еще несколько теорий насчет картин Джоан Митчелл. Ответить она не может. Но мы все равно ее слышим – у себя в голове. И она твердит:

Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.

XXVI

Джоан Митчелл и змей

В конце фильма «Джоан Митчелл: портрет абстракционистки» мы видим, как уже очень пожилая и немощная Джоан Митчелл ходит по галерее, где развешано множество ее картин. Это, кажется, последний год ее жизни. Как бы то ни было, фильм вышел в 1992 году, а большую часть материала отсняли в последние недели и месяцы джоанмитчелловой жизни. Умерла она в том же 1992-м от запущенного рака легких – она тоже ведь умерла от рака, как и ее сестра, и Камилла, супруга Моне, и двоюродный брат Жизель Барро, который играл в большой долине ребенком, а еще есть Гертруда Стайн, которая тоже умерла от рака желудка во Франции, оставив бедняжку Алису Б. Токлас совсем одну. Не то чтобы рак – какое-то редкое заболевание, или что смерть от него – это что-то из ряда вон выходящее. Но что-то такое в нем, как мне кажется, есть – особенно в том, как его переживали в те годы, ведь был в нем такой особый подвох, что медицина уже блестяще умела диагностировать рак, информировать, что у тебя рак, сообщать безупречно ясное понимание, что у тебя рак, что рак этот прогрессировал до такой-то стадии и что тебе, по сути, осталось жить вот столько-то лет, месяцев или дней, но сделать ты с этим ничего особо не можешь. Рак в те дни – а зачастую, конечно, и в наши дни тоже, но в меньшей степени, – это, в подавляющем большинстве случаев, однозначный смертный приговор. Если тебе говорят, что у тебя рак, особенно на поздней стадии – то это, по сути, значит, что ты умрешь, и довольно скоро.

Болеть раком так, как болела им Джоан Митчелл и как болели другие герои нашей истории, – значит столкнуться с конечностью с такой ясностью, с какой редко приходится сталкиваться в иных обстоятельствах жизни и умирания.

Когда расклады другие, неким образом притворяться можно вплоть до последнего. Разве не такая у многих мечта? Уснуть и умереть во сне, так и не узнав, что смерть была на пороге? Но, опять-таки, что это значит – «не знать». Потому что – ну, все ведь знают. В глубине души и хотя бы раз, но каждый сталкивался с той необъятно-действительной истиной, что жизнь – это житие-к-смерти, что ты смертен и умираешь, что сознание твое угаснет, что жизнь – штука, по сути, краткая, странная и неумолимо близится к своему окончанию, которое трудно постичь, которое толком и не постигнешь и которое в те мгновения, когда ему позволяешь, может быть столь удивительно и шокирующе непостижимым, что содрогаешься всем существом. И болеть раком так, как Джоан Митчелл, – значит лишиться той последней хрупкой иллюзии, будто ты неподвластен смерти. Стоять у самого края бездны и знать, что она реальна.

И вот умирающая Джоан Митчелл в фильме про Джоан Митчелл – абстракционистку, а сняла его Марион Каджори, – в фильме, который показывает Джоан Митчелл в ее абсолютной нерасположенности к объяснениям, что ее картины могли бы значить или почему она их пишет, в этом уперто-несговорчивом фильме близкая-к-смерти Джоан Митчелл – а она с костылем, обычным таким костылем из металла и пластика с манжетой для большей устойчивости, какие дают в больницах, и Джоан Митчелл этот ее костыль, несомненно, выдали тоже, когда она в какой-то очередной раз лежала в больнице, поскольку жизнь ее подходила к концу, – так вот, Джоан Митчелл упоминает, что прикончила своим костылем змею. Рассказывает историю о гадюке.

По словам Джоан Митчелл, она сидела в ла-турском саду перед своей студией и с ней было две собаки – кажется, так она говорит, она была с парой своих немецких овчарок, а звали их Марион и Мадлен, и вот они замечательно проводили время, еще там, как она говорит, были птицы, они тоже проводили время чудесно, кругом – совершеннейшая идиллия. Буйные травы были прекрасны. Все это было как «есть это мгновение, и есть мы…» – здесь голос Джоан Митчелл делается чуть тише. Затем она говорит, что почувствовала на ноге какую-то тяжесть. Так она это описывает. Как тяжесть на ноге. На ноге у нее лежала гадюка. Судя по звукам, спящая. Абсолютно счастливая. Довольная спящая гадюка. Джоан Митчелл прерывает рассказ на пару секунд. И наконец говорит: «Видите ли, я была частью природы». Она была частью природы, и вот на ней, на этой части природы, взяла да и разлеглась гадюка.

Но затем она решила, что с гадюкой лучше бы что-то сделать. Гадюка ведь есть гадюка. А затем, видимо, гадюка проснулась. Так вот открыто в своем рассказе Джоан Митчелл этого не говорит, но это подразумевается. Гадюка проснулась и зыркнула в сторону Марион – а Джоан Митчелл говорила, что это ее «любимица». И, когда гадюка зыркнула в сторону Марион, Джоан Митчелл вынула из рта колосок или что-то такое – она не уточняет, что у нее там было во рту, но что бы там ни было, она это вынула и решила, что должна ее, эту гадюку, убить. И убила.

«Как это связано с живописью – я не знаю», – говорит Джоан Митчелл кому-то, кто держит камеру (вероятно, Марион Каджори), затем Джоан Митчелл мямлит что-то еще, что уже и не разберешь, а