Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

Перестать быть тем «Я», что хоть что-то решает. Ты должен вообще перестать хоть что-то решать. Должен оставить борьбу и уйти в холст. Обязан – ведь разве не этого взыскуют от нас эти огромные полотна в Оранжери? – ты обязан предаться всем этим поверхностям, отражениям, наслоениям внутреннего и внешнего и в итоге просто принять их все разом. Что невозможно. Это идет вразрез с чем-то важнейшим в нашем обыденном ощущении того, что сводит воедино опыт и бытие кем-то.

Но Моне на это плевать. Кувшинкам плевать тоже. Или все-таки не плевать. Им не плевать в том плане, что они хотят, чтобы случилось что-то еще. Потому что, конечно, та реальность, что скрыта в множащихся и движущихся поверхностях мира кувшинок – подлинная. Моне ее не выдумывал. Она реальна. И мы тоже можем стать этой реальностью – если позволим этому случиться. Отчего Моне так уперся рогом насчет этих полотен и так настаивал на просторных овальных залах, дизайне, архитектуре и прочем – кристально ясно. Моне вел себя как совершеннейший сукин сын в отношении всех, кто оказался как-либо втянут в эту историю с его подарком французскому народу, французским властям – по сути, с его подарком целому миру, вселенной. Он заявил: «Я желаю передать эти последние картины в дар французским властям, их можно выставлять в этом старом здании, но его для этого придется переиначить», – и вот это здание, в итоге ставшее Оранжери, переделали по его указаниям, на долю скольких-то там людей выпал кошмарный труд – выполнять прихоти невероятно капризного деда-художника, и можно было ручаться, что дело предстоит сложное и бесконечно изматывающее, ибо Моне прекрасно знал, что требует почти невозможного.

Он требовал создать такое пространство, которое явило бы истину, стало бы откровением. И это откровение заключалось бы в созерцании цикла картин, которые лишат вас обычных навыков зрительного восприятия, лишат вас способности быть тем-кто-смотрит – вы ведь привыкли себя таковым считать, – и вместо этого размотают, раскрутят, будто волчок, размажут и исказят ваше чувство того, на что именно глядит взгляд, пока наконец – если вы проведете достаточно времени, находясь в этих залах по-настоящему, – не случится еще кое-что: пока вы не перестанете быть чем-то отдельным, глядящим на что-то другое, и не начнете становиться с ним одним целым. Пока не начнете быть одним целым с этим спутанно-переплетенным месивом. Вы наконец поймете все это – благодаря тому, что в какой-то мере этим вот будете.

XXIV

О том, сколь чуднó в особых местах, куда отправляются дети, действуют пространство и дистанция. Большая долина – это место, куда не отправишься. Ты либо там, либо нет. И это, оказывается, можно нарисовать

Рисуя свои полотна большой долины, Джоан Митчелл нисколько не заботилась о том, чтобы определить, на что же мы смотрим. Это ей было нетрудно, потому что она и сама была без понятия, на что смотрит. Она ни на что не смотрела. Она крутила в голове историю о неком месте, которое вместе придумали и создали двое детей, и еще о том, как один из этих детей, который будет позднее умирать от рака, сказал, что хотел бы хоть раз напоследок туда вернуться. Его последнее желание.

Ни на одной из картин Джоан Митчелл с большой долиной мы не смотрим «на» что-то, потому что там нет никакого «там», где мог бы расположиться зритель, и нет никакого конкретного «на», которое обращало бы на себя взор. Мы внутри. Сказать так – ближе к истине. На этих картинах оказываешься в каком-то месте – и озираешься вокруг. Хотя и вокруг не очень-то озираешься, потому что не чувствуешь толком, что такое это «вокруг». Ты забрел слишком далеко. Кажется, именно этого Джоан Митчелл и добивалась: так быстро поместить тебя в такую даль, что ты даже не задаешь вопросов. Ты просто внутри этого переживания. Чего на этих картинах чертовски много – так это растительности. Если вам по душе растительность, то эти картины – для вас. Она то гуще, то реже. Иногда более редкая растительность выходит на первый план – и возникает ощущение глубины. Растительность отступает – шаг за шагом и без конца. А еще иногда более редкая растительность ощущается так, будто она – позади скольких-то слоев более густой растительности спереди. Ты мог бы пробраться к ней, но не знаешь, как. Ты попросту знаешь, что если протиснешься через эти слои чего-то более темно-глубокого спереди, то получишь массу удовольствия.

Такие вот они, в конце концов, тайные места – особенно для детей. Ты – полностью внутри них, окружен ими. Подобное место ощущается одновременно загадочным и уютным. Это тайное место. Особое. Эти места – они вот такие. А затем – проблеск желтого тут и вспышка оранжевого там. На этих полотнах Джоан Митчелл блестяще удается задействовать весь холст целиком, хотя почти что во всей своей живописи 1960-х годов она такому противилась. Но на полотнах «Большой долины» она задействовала весь холст исходя из собственных соображений, а не чтобы потрафить абстракционистам Нью-Йоркской школы былых времен, не из памяти о Клементе Гринберге, который вечно всем говорил, что делать, и уж точно не ради того урода, который сбежал с выгульщицей собак. Нет. Она задействовала холст целиком, потому что иначе большую долину не создать. Там, в этой большой долине, нет ни пустот, ни чего-то «снаружи». В большой долине – там нет взгляда-на, когда ты выше того-на-что-смотришь. Эта дистанция стерта. Дистанции тут не место. У детей, когда те приходят в большую долину, никакой дистанции нет. Они становятся этой большой долиной, а большая долина становится ими.

Поэтому Джоан Митчелл какую-либо дистанцию устранила. Вот о чем эти ее картины. Всецелое бытие-там. Ошеломленность буйной растительностью. Потому что когда идешь куда-то, где дикая и своенравная растительность – вот это-то и случается. Она разрушает ясное ощущение перспективы и рубит все визуальные сквозные линии. Поэтому-то места, где густая растительность, бывают порой и страшными. В них теряешься. Перестаешь ориентироваться. Но есть и нечто чудесное в том, чтобы пойти куда-то, где сверхгустая растительность, и отыскать местечко, чтобы устроиться в уголке там или в крохотном укрытии сям, почувствовать, как это пространство тебя обволакивает – хотя ни точки обзора, ни даже какой-либо визуальной опоры в этом пространстве нет. Нужно пожертвовать способностью как-либо ориентироваться и просто забиться в этот свой уголок. Быть всецело внутри.

XXV

Джоан Митчелл имела какое-то отношение