Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

XXVII

Карл Юнг и змей

Ближе к концу путешествий отбитого Карла Юнга в пучины безумия, или в своего рода рай видений, или во сны, или в иную версию реальности, или же в реальность подлинную – чем бы и где бы ни было то, куда отправлялся Карл Юнг, что ни творилось бы с ним из того, что он зафиксировал в своей жуткой книге, которая «Красная», ближе к концу своих путешествий Карл Юнг сообщает, что повстречал Филемона, коего называет «Магом», и спутницу Филемона Бавкиду. Это предание Карл Юнг заимствовал у Овидия – и никоим образом того не скрывал. Как излагает предание сам Овидий, Филемон и Бавкида были пожилыми супругами, которые, в отличие от всех прочих жителей своего городка, не отказали в гостеприимстве двум усталым путникам. Но эти путники, как и бывает часто в таких историях, – путники не абы какие. На самом деле это прикинувшиеся смертными Зевс и Гермес. Филемон и Бавкида отворяют этим гостям-притворщикам двери, зовут их за стол, и Бавкида даже готова пожертвовать своим единственным гусем – она собирается заколоть его и подать гостям. Но гусь спасается, укрывшись у зевсовых ног, а затем боги, как и всегда в таких вот историях, являют, что они боги. Свершается теофания.

Филемону с Бавкидой велят укрыться за пределами города на возвышенности, и оттуда они наблюдают, как насланный богами ужасный потоп истребляет и сам городок, и всех его обитателей. Остается лишь храм – храм на том месте, где когда-то стояла хижина Филемона с Бавкидой. Пожилые супруги служат при храме, а после смерти обращаются в деревья, которые будут присматривать за ним, этим храмом, вечно. Конец истории.

И вот Карлу Юнгу в его визионерских фантазиях – в изысканиях, как ему преобразить себя, свое «Я», как найти внутри себя что-то такое, что даже непонятно, как это искать, – доводится повстречать Филемона с Бавкидой лично. Он ищет свое настоящее «Я», иное «Я», второе «Я», Маленькое «Я». И вот Карл Юнг находит старого Филемона, которого ему отрекомендовали как мага. Он хочет вызнать об этой магии больше. Карл Юнг находит Филемона и спрашивает, что у того за магия. Филемон изворотлив и осмотрителен. Он сокрушает надежды и ожидания своего послушника так же безжалостно, как Старый Силен, опекун Диониса, сокрушал надежды и грезы царя Мидаса. Но даже хотя Филемон пытается от всего отвертеться, Карл Юнг – или же дух, или душа Карла Юнга, – все-таки хочет узнать побольше, что такое на самом деле магия. Филемон говорит, что магия – это что-то, чему не научишься, поскольку она – отрицание знания и понимания. «Так что же она такое?», – хочет знать Дух Карла Юнга. «Ничто», – говорит ему Филемон. «Но в чем смысл ничто?» – «Нет никакого смысла». «Тогда ничего не поделаешь», – заключает Дух Карла Юнга. «Теперь ты начал вникать», – отвечает ему Филемон.

После встречи с Филемоном-магом Дух Карла Юнга делает вывод, что магия – это все остальное, все, что лежит за пределами царства того, к чему обычно приходят через знание и понимание. «Что не делает ее произвольной», – поспешно уточняет Дух Карла Юнга. Произвольное было бы открыто для понимания и посему легко бы списывалось со счетов за свою произвольность. Магия непостижимее даже этого. Она рождается из того, что по сути есть хаос, а хаос – это ни разум, ни неразумие. Она – нечто абсолютно инаковое. Магия не произвольна, но и познать ее нельзя тоже.

«Что же ты такое, Филемон?», – вопрошает Дух Карла Юнга. Кто же он, этот страж-попечитель того, что нельзя познать, но что должно быть обретено как-то иначе? И затем Дух Карла Юнга сам же на свой вопрос отвечает. «Ты, Филемон, есть влюбленный», – осознаёт Дух Карла Юнга. Воплощение силы самой любви, которая удерживает вещи вместе, соединяет эмпирическое «Я» с Иным – тем самым «Я», которое есть и всегда было целиком по ту сторону любых конкретных определений. Ты, Филемон – частное и абсолютное в такой их связи, что в ней нет смысла, поскольку нет логики, ведь по обычным законам логики частное и абсолютное противоречат друг другу. Но в нелогичности, во вне-логичности Мага-Влюбленного никакого противоречия нет. Влюбленный связывает все то, между чем будто бы пролегла бездна, самой силой вселенского единения. О чем-то таком говорили отшельники и мистики в древности – и это же порой говорили средневековые авторы. Они говорили, что amor ipse notitia est. Любовь – она есть сама по себе некая форма знания.

В каком-то смысле, осознаёт Дух Карла Юнга, Филемон, Маг, Влюбленный – он также и своего рода змей. Змей, свернувшийся в кольцо. Свернувшее себя в кольцо «Я». Уроборос. Гадюка, способная впрыскивать мудрость как своего рода яд-растворитель. И этот яд-растворитель – он тот самый, что заключает в себе также и некоторую власть исцелять.

XXVIII

Лорд Чэндос и змей

В конце знаменитого «Письма» Гуго фон Гофмансталя лорд Чэндос рассказывает, как верхом совершает прогулки по своим владениям и как впадает порою в «таинственный, невыразимый, безграничный восторг». Этот восторг у него вызывает не что-то громадное. Он заявляет, что этот восторг пробуждают такие обыденные мелочи, как «последняя предсмертная песнь кузнечика, когда от облаков, гонимых осенним ветром над опустевшими полями, веет зимой». И это мы слышим от человека, который пишет, что выражать что-либо – сущая тщета.

Эти неизъяснимые, хотя и очень красиво изъясненные чувства заставляют его, лорда Чэндоса, вспомнить древнеримского оратора Красса. Про этого Красса есть такая история. Он влюбился в мурену, жившую у него в декоративном пруду. Мурена умерла, и Красс плакал. Потом над ним из-за его этих слез потешались в Сенате. Вроде бы кто-то посторонний увидел Красса плачущим над муреной и раструбил об этом на каждом углу. Тогда-то в связи с этим плачем-по-мурене его и стали подначивать – особенно его соперник, сенатор по имени Домиций. Красс хлестко, по обычаю тогдашних римских ораторов, ответил ему, что да, его заставила плакать смерть его рыбы, Домиций же не оплакивал даже кончину первой жены. Да и второй тоже. Что здесь как-то опустошает – так это прибавление и второй жены. Как же нам не занять сторону Красса, который оплакивает почившую мурену, в то время как этот ничтожный Домиций не пролил и слезинки по двум мертвым женам?

Этой идеей про Красса, который как бы вершит судьбы мира в Сенате Рима, но