Ботаника антрополога. Как растения создали человека. Ёлки-палки - Станислав Владимирович Дробышевский

Смолистость хвойных имела иные последствия. Во французской пещере Шове 26 тыс. л. н. шестилетний мальчик (возраст мы знаем из размера его следов) проходил инициацию. Он шёл вдоль стен, проникаясь наскальными рисунками, а чтобы было лучше видно, подсвечивал факелом из можжевельника, периодически, когда факел начинал чадить и гаснуть, обстукивая пепел о стены, благодаря чему мы знаем его рост и маршрут. Датировка, что характерно, была сделана именно по можжевеловым уголькам на стене пещеры.

Сосновые факелы, законсервированные известковым натёком, сохранились во французской пещере Нио, недалеко от наскальных рисунков бизонов, лошади и ласки. В самой глубокой части итальянской пещеры Грота ди Басура 12,3 тыс. л. н. сосновыми факелами освещались некие ритуалы: люди кидались глиняными комками в сталагмит, похожий на медведя, возможно, накрытый к тому же шкурой (на верхней части сталагмита комков нет, тогда как рядом на стене и на полу вокруг их полно).

Липкость смолы, конечно, не могла не применяться для приклеивания чего‐нибудь к чему‐нибудь. Особенно любили такое рукоделие южноафриканские троглодиты. В пещере Сибуду в слое с культурой ховисонс-пурт с датировкой 62–65 тыс. л. н. обнаружены два каменных сегмента со следами смолы подокарпа Afrocarpus falcatus, а в пещере Дипклооф в слое около 50 тыс. л. н. – кварцевый отщеп со смолой Podocarpus elongatus; чуть позже – 42–44 тыс. л. н. – в пещере Бордер смолой какого‐то из этих подокарпов к рукояткам клеились халцедоновые микролиты. Между прочим, это были древнейшие достоверные составные микролитические орудия, подобные коим в Европе вошли в обиход лишь 10–12 тыс. л. н. Получается, подокарпы стали основой очередной технологической революции, малоизвестной, но оттого не менее важной.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

Из южноафриканского подокарпа широколистного Podocarpus latifolius была сделана одна из кохау-ронго-ронго с полинезийского острова Пасхи, или Рапануи. Эти загадочные дощечки с таинственными знаками уже полторы сотни лет будоражат воображение этнографов и лингвистов. Одни считают их образцами утерянной рапануйской письменности, другие – подражанием европейской письменности. Собственно, одним из аргументов невеликой древности и является происхождение деревяшек, на коих были накорябаны «тексты»: то это европейское весло, то табакерка, то кусок мачты из подокарпа. Радиоуглеродным анализом возраст подокарповой таблички был определён в 1493–1509 годы. Одна из берлинских табличек сделана из полинезийского дерева махоэ Thespesia populnea (Malvaceae), но датирование показало её появление в 1830–1870 годы, то есть совсем поздно, когда уже и островитян‐то почти не осталось, и их самобытная культура пришла в упадок, да и само дерево, видимо, было, хоть и полинезийским, но не местным.

Смолистость древесины хвойных, приводящая к упругости и долговечности, используется и в музыке. Именно из ели изготавливается верхняя дека скрипки – её лицевая сторона, причём важно, чтобы такая «резонансовая» ель имела годовые кольца одинаковой ширины, то есть много лет росла в стабильных условиях (нижняя дека и боковины-обечайки делаются из клёна, гриф и струнодержатель из чёрного эбенового дерева или палисандра, а душка внутри скрипки, передающая звук с верхней деки на нижнюю, – из ольхи). Благодаря еловым свойствам детали скрипки сохраняют эластичность, не рассыхаются и со временем становятся только дороже (самое уязимое место скрипок – склейки, для этого нужен хороший животный клей). А вот баяны и аккордеоны делаются в основном из ольхи, иногда из берёзы, прочные детали – из клёна и бука: обрабатывается легко, выглядит глянцево, но и рассыхается очень быстро. Скрипка – вклад в будущее, но чересчур академичное, гармошка – разорение семьи, зато куда более весёлое.

Органы размножения хвойных на удивление однообразны в общем плане и разнообразны в деталях. Хвойные бывают и одно-, и двудомными.

У тисовых, головчатотисовых и подокарповых мегастробилы сильно редуцированы и чаще не образуют типичной шишки, так что семена располагаются разреженными кистями или даже одиночны, часто имеют подобие околоплодника и распространяются животными. Микроспорангии у них образуют рыхлые сборища-серёжки, особенно примитивно-кордаитово выглядящие у новокаледонского Austrotaxus spicata и чилийского Prumnopitys andina (у них же и мегастробилы собраны в примитивнейшие «колоски»). В пределе редукции у Torreya остаётся лишь махонький микростробил-шарик, в основании коего несколько пустых чешуй обозначают место былой серёжки; впрочем, самих таких шариков вдоль ветви может быть множество.

Стробилы большинства хвойных – сосновых, араукариевых, кипарисовых и сциадопитисовых – имеют вид компактных шишек: большие женские расположены ближе к стволу, а маленькие мужские – на концах веток. Они уже не собираются ни в какие серёжки. У псевдотсуги японской Pseudotsuga japonica и лиственницы Лайелла Larix lyallii шишки крошечные – 2,5–4 см. В другую сторону рекордны шишки сосны Ламберта Pinus lambertiana, вытягивающиеся до 50–66 см, а также сосны Культера P. coulteri – покороче, всего 25–40 см, зато весом в 5 кг. У австралийской араукарии Бидвилла Araucaria bidwillii мужские шишки вырастают до 20 см, а круглые женские – 30 см в диаметре и от 3 до 10 кг весом (здорово, что точно такие же юрские шишки A. mirabilis обнаруживаются в Патагонии). У китайской Picea likiangensis шишки фиолетовые, а у Abies forrestii – и фиолетовые, и колючие из‐за острых концов чешуй. У араукарий Araucaria семена начинают формироваться, только когда растению стукнет полсотни лет. Своеобразны женские шишки можжевельника: сочные чешуи мегаспорофиллов срастаются между собой и образуют «шишкоягоду», очень красивую – сине-фиолетово-чёрную или красно-буро-бордовую, которую все незамороченные ботаникой люди запросто называют ягодой; внутри такой «шишкоягоды» образуется от 1 до 12 семян. В женском мегаспорангии формируется тетрада мегаспор, из коих лишь одна нижняя развивается в гаметофит с архегонием с яйцеклетками.

Пыльцевые зёрна-микроспоры сосновых обычно имеют два характерных воздушных пузыря, но иногда – один (Tsuga), у подокарповых их может быть три (Pherosphaera и Dacrycarpus) и даже до шести (Microcachrys), а у некоторых сосновых (Larix и Pseudotsuga) и подокарповых (Saxegothaea conspicua), всех араукариевых, кипарисовых, головчатотисовых и тисовых они вовсе пропали. Из-за ненадёжности ветроопыления таких микроспор выкидывается чрезвычайное количество, отчего воздух, земля и вода вокруг хвойных зеленеют, а аллергики грустят. Мужской гаметофит крайне редуцирован, спермии не имеют жгутиков и амебоидно плывут к яйцеклетке по специально отрощенной мужским гаметофитом пыльцевой трубке; иногда пыльцевой трубки нет, а наоборот, нуцеллус мегаспорангия растёт навстречу пыльцевому зерну.

Семена многих сосновых и кипарисовых распространяются ветром, для чего имеют крылышки-перепонки.

Многие североамериканские сосны являются пирофитами (хорошо хоть не пироманами): их шишки настолько смолисты, что семена не могут выпасть сами, обязательно нужно, чтобы шишки обгорели в небольшом пожаре. Таковы, например, сосны жёсткая Pinus rigida, шиповатая P. muricata и лучистая P. radiata.

Принципиально важны для существования огромных территорий семена сибирского кедра Pinus sibirica: ими питаются кедровки, бурундуки, медведи, люди и вообще все в кедровой тайге. Одновременно те же существа создают кедровники: птицы и грызуны прячут орешки (хоть ботаники и будут против этого слова применительно к голосеменным семенам) в своих закромах, часть съедают, а часть прорастает, возобновляя