История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

V. II. Вопрос монополии

Можно было бы ожидать, что трактаты о брачной жизни придадут важную роль режиму половых отношений, которые должны иметь место между супругами. Но на деле этому режиму отводится в них сравнительно мало места, как будто бы объективация супружеского отношения предшествовала – и значительно – объективации подразумеваемых им половых контактов между супругами; как будто бы все старания, какие требовалось посвятить жизни на двоих, всё еще оставляли вопрос о супружеском сексе в тени.

Такая скромность, безусловно, традиционна. Платон, приступая к изложению законов на этот счет – определяющих предосторожности, которые следует принимать для рождения здоровых детей, предписывающих физическое и моральное состояние будущих родителей и даже учреждающих блюстительниц, которые будут надзирать за молодоженами, вмешиваясь в их жизнь, – сразу подчеркивает, что народу, вероятно, трудно будет принять законодательство, касающееся подобных вещей[314]. Полную противоположность этой греческой скромности явит начиная со Средних веков дотошность христианских пастырей: тогда будет предпринята попытка регламентировать решительно всё – позы, частоту, движения, душевное состояние каждого из партнеров, знание одним намерений другого, проявления желания с одной стороны, признаки согласия с другой и т. д. Эллинистическая и римская философия морали мало высказывается по этим вопросам.

Однако в некоторых из ее текстов всё же формулируется ряд важных положений, касающихся того, как могут соотноситься использование удовольствий и жизнь в браке.

Традиционно, как мы видели, связь между половым актом и браком ставилась в зависимость от необходимости и потребности обладать потомством. Эта прокреативная цель фигурировала в числе причин вступления в брак; именно она определяла необходимость половых отношений в браке, а ее отсутствие могло и разрушить супружеский союз; именно ради создания наилучших условий для зачатия супругам адресовались определенные рекомендации по поводу совершения полового акта (какой момент выбрать, какому режиму следовать перед этим). И внебрачные связи (для женщин, разумеется, но также и для мужчин) не одобрялись именно из-за неприятностей, связанных с незаконными отпрысками. В общих чертах можно сказать, что в классических текстах синтез брачной связи и половых отношений допускался исходя из главной и основной причины – продолжения рода; и что – по крайней мере, для мужчин – ни из природы половых актов, ни из сущности брака не следовало, что удовольствия должны иметь место только в супружестве. Оставляя за скобками проблему незаконных детей и с учетом этического требования владения собой, не было никаких причин требовать от мужчины, даже женатого, приберегать все свои половые удовольствия для общения со своей женой и одной только ею.

Но в морали ригористичного брака, обретающей очертания в первые века нашей эры, легко заметить то, что можно было бы обозначить как «осупруживание» половых отношений – их сведение к прямой и обоюдной связи между супругами. Прямой: природа половых отношений должна исключать возможность вступления в них вне брака. Обоюдной: природа брака и образуемых им уз между супругами должна исключать половые удовольствия, которые можно найти на стороне. Брачное состояние и половая активность должны, таким образом, совпадать, причем по полному праву и на полном основании, а не только лишь с целью произведения законного потомства. И это совпадение – или, скорее, движение в сторону их совпадения, не без определенных, впрочем, отступлений и допусков, всегда возможных, – проявляется в выработке двух принципов. Во-первых, половое удовольствие, в силу того, чем оно является, не может допускаться вне брака, и на практике это означает, что оно непозволительно даже для индивида, который не состоит в браке. Во-вторых, супружеские узы устроены таким образом, что жене наносит оскорбление не просто потеря своего статуса, но само то, что ее муж может получать удовольствие с кем-то помимо нее.

1. Конечно, мы редко встретим принцип, что всякая половая связь достойна порицания, если имеет место вне брака, который только и может сделать ее законной. Неженатый мужчина, при условии что он выказывает личную умеренность и уважение к обычаям, законам и правам других, определенно может получать свое удовольствие как ему заблагорассудится, и весьма сложно было бы, даже в условиях этой суровой морали, навязать ему полное воздержание от подобного до тех пор, пока он не связан брачным договором. Только величайшая личная добродетель, по рассказу Сенеки, позволила сыну Марции отвергать поползновения толпы женщин, вожделевших его, даже краснея от того, что понравился им, будто согрешил (quasi peccasset)[315]. Можно также отметить, какую необыкновенную суровость выказывает Дион из Прусы в отношении проституции и того, как она организована: во-первых, потому что видит в ней форму «любви, в которой нет любви» и род связи, которая чужда Афродите; во-вторых, потому что жертвами ее человеческие существа становятся против своей воли. Высказывая надежду, что в действительно хорошо управляемом городе подобные заведения будут упразднены, он в то же время не видит возможности скоро уничтожить такое закоренелое зло[316]. Марк Аврелий расхваливает себя за то, что «сберег юность свою и не стал мужчиной до поры, но еще и прихватил этого времени». Его высказывания ясно показывают, что именно идет в зачет добродетели: не тот факт, что он приберег удовольствия только для брака, но то, что ему удалось достичь достаточно высокой степени владения собой, чтобы дольше обычного ожидать приобщения к половым удовольствиям[317]. Эпиктет тоже упоминает, что в идеале половые отношения не должны иметь место до брака, но этот идеал включен в общую рекомендацию с призывом следовать ему, если получится, но не кричать высокомерно о собственном целомудрии как заповеди для всех: «Что касается любовных утех, то, насколько возможно, следует хранить чистоту до брака. Прикоснувшись к любовным утехам, следует брать себе из них то, что законно. Однако не будь в тягость тем, кто им предан, не изобличай их и не разноси повсюду, что сам ты к ним непричастен»[318]. Предельная сдержанность, которую Эпиктет требует соблюдать в половых отношениях, обосновывается у него не самой формой брака, не правами и обязанностями, которые устанавливаются в нем, и не обязательствами по отношению к супруге: он оправдывает ее тем, что человек имеет долг перед самим собой, будучи сколком бога, и пока это божественное начало пребывает в его теле, он обязан оказывать ему уважение на всём протяжении своего повседневного существования. Память о том, кто ты есть, а не сознание своих связей с другими, должна служить постоянной основой ригоризма. «Не хочешь ли ты вспомнить, когда ты ешь, – как кто ты ешь и кого кормишь? Когда вступаешь в связь, – как кто вступаешь ты? Когда – в общение? Когда упражняешься, когда разговариваешь, не знаешь ли ты, что бога ты кормишь, бога упражняешь? Бога носишь ты повсюду, несчастный, и не