История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

Может возникнуть искушение противопоставить этому анализу тот, что предлагает Эпиктет, когда рисует свой идеальный портрет киника – человека, который сделал философию своей профессией, который должен быть всеобщим педагогом, глашатаем истины, посланцем Зевса среди людей, взывая к ним с подмостков и порицая их за жизнь, которую они ведут. У такого не может быть «ни одежд, ни крова, ни очага», «ни раба, ни родины, ни имущества», и, конечно, нет у него «ни жены, ни детей, а только земля, небо и один потертый плащишко»[300]. При этом Эпиктет рисует знакомую картину брака и его неудобств. С избитым остроумием он воспроизводит всё, что с давних пор говорилось о «докуках домашнего хозяйства», которые расстраивают душу и отвлекают ее от размышлений; женившись, человек оказывается связан «обязательствами частного порядка»: нужно разогреть воду в котелке, отвести детей в школу, оказать услугу тестю, добыть для жены шерсти, масла, койку и кружку[301]. На первый взгляд это выглядит как длинный список обязанностей, которые обременяют мудреца и мешают ему заниматься собой. Но причина, по которой идеальный киник должен, согласно Эпиктету, отказаться от женитьбы, – это не желание посвятить заботы себе самому и никому больше; наоборот, он должен сделать это, потому что наделен миссией заниматься всеми людьми, присматривать за ними, быть их благодетелем, «эвергетом»; потому что должен, подобно врачу, «совершать обходы» и «щупать пульс у всех и каждого»[302]. Без конца хлопоча по хозяйству (даже – или, быть может, особенно – такому убогому, как описывает Эпиктет), связанный по рукам и ногам, он просто не сумел бы выкроить времени для миссии, направленной на всё человечество. Его отказ от этих частных уз – лишь следствие установления им, как философом, уз, связывающих его с родом человеческим; у него нет семьи, потому что его семья – человечество; у него нет детей, потому что в некотором смысле он – родитель для всех мужчин и всех женщин. Итак, важно принять во внимание, что именно ответственность перед этим всеобщим семейством не позволяет кинику посвятить себя одной конкретной семье.

Но Эпиктет на этом не останавливается – он фиксирует границу подобной несовместимости: она ограничена текущей ситуацией, тем, что он называет настоящим «положением» (κατάστασις) мира. Действительно, если бы мы жили в городе мудрецов, уже не понадобились бы эти люди, которые посланы богами и, сами отказываясь от всего, восстают, чтобы других пробудить к истине. Все были бы философами; киник и его тяжелое призвание оказались бы не нужны. С другой стороны, при таком положении дел брак не представлял бы того же рода трудностей, как сейчас, в нынешней форме человечества: каждый философ мог бы найти в своей жене, своем тесте, своих детях людей, совершенно похожих на него и образованных, как он[303]. Супружеское отношение столкнуло бы мудреца с его alter ego. Поэтому необходимо принять во внимание, что отвержение брака воинствующим философом не означает безоговорочного осуждения: оно лишь вынуждено текущими обстоятельствами; если бы все люди оказались в состоянии вести жизнь, сообразную их сущностной природе, то и целибат философа не преминул бы сойти на нет.

3. Особенное отношение. Конечно, философы имперской эпохи не изобрели аффективное измерение супружеского отношения, как не забыли они и утилитарное его измерение – пользу брака для жизни индивида, семьи и государства. Но они постарались обозначить форму и особые качества этого отношения и способа, каким оно налаживает связь между супругами.

Аристотель приписывал отношению между супругами немалую важность и силу. Но, разбирая связи, вообще существующие между людьми, он, кажется, отдает преимущество кровным узам: по его убеждению, нет связи сильнее, чем привязанность родителей к детям, в которых они могут видеть часть самих себя[304]. Иная иерархия предлагается Музонием в трактате «Является ли брак помехой для философии». Из всех общностей, которые могут установиться между людьми, брачную Музоний называет самой высокой, самой важной и самой почтенной (πρεσβυτάτη). По силе она превосходит общность, которая может связывать друга с другом, брата с братом, сына с его родителями. Она превосходит даже – важнейшая деталь – привязанность родителей к их потомству. Ни один отец, ни одна мать не будут испытывать к своему ребенку больше расположения, чем к своему партнеру, пишет Музоний и приводит в пример Адмета. Кто был готов принять смерть за него? Не его престарелые родители, но его жена Алкестида, несмотря на свою юность[305].

Супружеская связь, понятая таким образом – как отношение более фундаментальное и более тесное, чем любое другое, – может быть использована для определения целого способа существования. Традиционно характеристикой жизни в браке считалось распределение – в комплементарной форме – некоторых задач и поведенческих моделей: мужчина должен был делать то, чего не могла делать женщина, а та, со своей стороны, выполняла работу, которая не входила в компетенцию ее мужа; общая цель (благополучие дома) придавала единство этим деятельностям и образам жизни, которые различались по определению. О подобной отладке специализированных ролей мужа и жены по-прежнему говорится в наставлениях, адресованных живущим в браке людям: Гиерокл в своем «Домострое»[306] приводит правила, ничем не отличающиеся от тех, которые можно найти у Ксенофонта. Но за этим распределением поведенческих моделей, относящихся к домашнему хозяйству, доходам и имуществу, просматривается нечто другое: утверждается необходимость по-настоящему совместного существования, жизни, разделяемой двоими. Искусство жить в браке – это не просто способ действовать разумно, которого придерживаются супруги, он и она, по-своему, имея в виду цель, которую признают и в которой совпадают оба; это способ жить в паре и составлять единое целое; брак предполагает особый стиль поведения, при котором каждый супруг ведет свою жизнь как жизнь на двоих и вместе они образуют одно общее существование.

Этот стиль существования характеризуется прежде всего особым искусством быть вместе. Мужчина должен отлучаться по своим делам, тогда как женщина должна оставаться дома. Но хорошие супруги будут хотеть воссоединиться и как можно меньше пребывать в разлуке. Присутствие другого, контакт лицом к лицу, нахождение рядом – всё это представляется не просто как нечто обязательное, но скорее как некое стремление, характерное для связи, которая должна объединять супругов. У каждого из них может быть своя роль, но обойтись друг без друга они не могут. Музоний подчеркивает потребность оставаться вместе, которую испытывают супруги в хорошем браке. Он даже делает критерием их особенной дружбы то, насколько трудно им бывает разлучаться: нет отсутствия тягостнее и невыносимее, говорит он, чем отсутствие мужа для жены и отсутствие жены