История сексуальности 3. Забота о себе - Мишель Фуко

она предстает в позитивной форме, как жест естественного очищения, имеющий ценность одновременно философского урока и нужного лечебного средства. Вспомним Диона из Прусы, передающего, как Диоген, смеясь, воспевал хвалу тому жесту, который сам исполнял публично: жесту, который, когда бы к нему вовремя прибегли, сделал бы ненужной Троянскую войну; жесту, который сама природа указывает нам на примере рыб; жесту разумному, поскольку он зависит только от нас, так же как никто другой нам не нужен, чтобы почесать себе ногу; жесту, наконец, которым мы обязаны наставлению богов, и конкретно Гермеса, преподавшего его рецепт Пану, безнадежно влюбленному в недоступную Эхо; ну а Пан затем уже обучил ему пастухов[282]. Это жест самой природы, отвечающий – по ту сторону страстей, ухищрений и в полной независимости – на жесткую потребность. В западной литературе – начиная с христианского монашества – мастурбация остается связанной с химерами воображения и его опасностями; это ключевая форма неестественного удовольствия, которую люди изобрели с целью выйти за отведенные им границы. В медицинской этике, озабоченной, как это было в первые века нашей эры, тем, чтобы свести половую активность к базовым потребностям тела, этот жест очищения наедине с собой оказывается формой, полностью выхолощенной от всего бесполезного – от желания, образов и удовольствия.

* * *

1. Какими бы дотошными и сложными ни были эти режимы половой активности, всё же не следует преувеличивать степень их важности. Им отводится достаточно ограниченное место в ряду прочих режимов – в частности, имеющих отношение к питанию и диете. Когда Орибазий в V веке издаст свое грандиозное собрание медицинских текстов, он посвятит целых четыре книги разнообразным качествам, недостаткам, опасностям и достоинствам всевозможных продуктов питания и условиям, при которых их нужно или не нужно потреблять. И лишь две главки он посвятит сексуальному режиму, приведя один текст Руфа и один – Галена. Можно предположить, что такое ограничение отражает в первую очередь особое отношение к предмету, характерное для Орибазия и его эпохи; но это общая черта всей греческой и римской медицины – уделять диететике питания куда больше внимания, чем распорядку половых отношений. Еда и питье – вот что стояло во главе угла для этой медицины. Потребуется еще целая эволюция – давшая о себе знать уже в христианском монашестве, – чтобы озабоченность сексом уравновесилась с заботой о питании; но еще долгое время голодание и посты останутся на переднем плане. И поистине важной вехой для истории этики в европейских обществах станет момент, когда обеспокоенность сексом и его распорядком заметно потеснит зацикленность на правилах питания. В римскую эпоху, во всяком случае, режим половых удовольствий занимает относительно скромное место рядом с грандиозным режимом питания – отражая, впрочем, тот факт, что в этической мысли и социальных ритуалах эпохи эти удовольствия связывались с наслаждением питьем и едой. Пир, общее пространство для чревоугодия, пьянства и любовных игр, – прямое свидетельство такой связи; опосредованно о ней же свидетельствует обратный ритуал философского пира, на котором питание всегда умеренно, пьянство не доходит до того, чтобы умолкла истина, а любовь служит предметом разумных рассуждений.

2. Мы видим, как в этих медицинских режимах обозначается определенная «патологизация» полового акта. Но здесь требуется уточнение: эта патологизация никоим образом не совпадает с той, которая произойдет значительно позднее в западных обществах, когда половое поведение станет восприниматься как чреватое болезненными отклонениями: его выделят в особую область, включающую нормальные и нездоровые формы этого поведения, его особую патологию, нозографию и этиологию, не говоря уже о терапии. Греко-римская медицина поступает иначе: она вписывает половой акт в систему, где он в любой момент подвергается риску быть затронутым и расстроенным теми или иными изменениями в организме и сам, со своей стороны, подвергает организм риску различных заболеваний, с которыми мы накоротке или которые угрожают нам издалека.

О патологизации можно говорить в двух смыслах. Прежде всего, потому, что болезнетворные эффекты приписываются не только каким-то разительным злоупотреблениям в половой практике, но и самой природе процесса – растратам, сотрясениям, содроганиям, каким он подвергает организм; но главным образом потому, что эти медицинские разборы склонны переворачивать представления о половом акте как об активности, энергии, сама яростность которой страшна. Они изображают половой акт скорее как процесс, в котором субъект пассивно поддается определенным механизмам тела и движениям души и над которым ему нужно установить контроль путем точной настройки исключительно на естественные потребности. Надо понимать, что эта медицина, занятая использованием удовольствий (χρῆσις τῶν ἀφροδισίων), не ставила своей задачей вычленение тех или иных «патологических» форм полового поведения: скорее она выявляла у истоков половых актов некий элемент пассивности, который есть также начало заболевания, согласно двойному значению слова πάθος. Половой акт – не зло, но являет собой неугасимый очаг возможных зол.

3. Такого рода медицина требует предельно бдительного внимания к половой активности – внимания, впрочем, не ведущего к некой расшифровке этой активности, ее происхождения и протекания; субъекту здесь не предлагается выяснить в точности подоплеку его желаний, конкретных порывов, толкающих его к половому акту, выборов, которые он делает, форм совершаемых им действий или способов получить удовольствие. От него требуется внимание, постоянно напоминающее ему о правилах, которым он должен подчинять свою половую активность. Ему нужно не отыскать в себе темные пути желания, а установить условия, сложные и многочисленные, которые должны быть объединены, чтобы он мог надлежащим образом, без опасности и ущерба для себя, совершить акты удовольствия. Ему нужно держать перед самим собой «правдивую» речь, но задача этой речи – не донести до субъекта правду о нем самом, а научить его – с оглядкой на то, что́ такое половые акты по природе, – как нужно их практиковать, чтобы как можно точнее, как можно строже соответствовать этой природе. Жорж Кангилем говорил, что для Аристотеля «причиной исцеления» служила «форма здоровья, присутствующая во врачебной деятельности»; что не врач, а «здоровье излечивает больного»; и что, вообще говоря, «ответственность за то или иное техническое произведение принадлежит не мастеру, но мастерству <…> точнее, Искусству, то есть независимой от стороннего целеположения конечной цели природного логоса»[283]. Похожим образом можно утверждать, что режим афродисий, режим их распределения, предлагаемый медициной, должен быть не больше, но и не меньше, чем открытой уму формой их природы, тогда как истина их обретается в поведении – как его непреложное предписание.

4. Есть немало аналогий между этими диететическими рекомендациями и наставлениями, которые можно будет обнаружить позднее в христианской морали и медицинской науке: принцип строгой экономии, нацеленной на довольствование малым; одержимость индивидуальными несчастьями и коллективными бедами, которые могут быть вызваны неупорядоченностью полового поведения; необходимость сурового укрощения желаний, борьбы с образами и исключения удовольствия в качестве цели