Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

«офицеры» начали демонстративно кричать на охрану из-за «неправильного размещения поста», отвлекая внимание. Когда нервы немцев были на пределе, мы просто открыли огонь в упор из всего, что было. В то время как пулеметы группы «Б» «прижали» окна здания, наши люди с гранатами в руках рванули к дверям.

Операторы, стоявшие в кузовах грузовиков чуть поодаль, работали как заведенные. В объективах камер пульсировал настоящий ад: они снимали, с какой наглостью к зданиям рейхскомиссариата и гестапо подъехали машины и как из них открыли огонь, а затем на штурм бросились бойцы в форме и в касках. Это ясно показывало, что работают не партизаны, а кадровые военнослужащие. А затем вспышки выстрелов, падающие тела, взрывы, разрывающие мешки с песком, и наши бойцы, словно тени, прорывающиеся сквозь пыль к дверям оплота врага. Это был чистый, концентрированный хаос, зафиксированный на пленку — доказательство того, что даже самые укрепленные тыловые штабы Рейха не защищены, если противник знает, как бить в уязвимые места.

Внутри Рейхскомиссариата царил полумрак, прорезанный лишь вспышками наших выстрелов. Штурмовые тройки работали идеально: двое бойцов с «Маузерами», чьи глушители превращали выстрелы в сухое шуршание, продвигались вдоль стен, внимательно прочесывая каждый метр коридоров, а третий, идущий за ними с ППШ, страховал их, контролируя тыл и пространство впереди.

Каждая тройка была автономным организмом. Если впереди слышался шум, пара «маузеристов» мгновенно прижималась к стене, беря проход на прицел, а «страховщик» с ППШ, дождавшись сигнала, коротким рывком выходил на позицию, готовый в случае чего залить пространство свинцом. Охрана не ожидала столь высокого темпа: эсэсовцы, пытавшиеся организовать оборону на лестничных пролетах, падали, не успев даже дослать патрон в патронник. Мы продвигались к кабинету Коха. На втором этаже сопротивление усилилось — там засели офицеры штаба, заблокировав массивные дубовые двери.

— Тройка, на работу! — скомандовал я.

Бойцы с «Маузерами» прижались к косякам, а страхующий с ППШ приготовился к рывку. После короткой серии выстрелов в замки, дверь была выбита ударом ноги. Две «тройки» вошли в кабинет одновременно. Эрих Кох, в ужасе наблюдавший за происходящим из-за своего стола, даже не успел схватиться за парабеллум, лежавший рядом с документами. Охрана в кабинете была нейтрализована за секунду: пара «маузеристов» филигранно сняла двоих эсэсовцев у окна, а боец с ППШ страхующего третьего бойца подавил попытку сопротивления у сейфа.

Перед операцией мне показали фотографию Коха. Это действительно был он, а его чин не подразумевал двойника. Я спокойно уставился на гауляйтера всея Украина. Кох мелко дрожал и я решил нагнать на него ещё больше жути.

— Ну что, господин ариец, не ждали, а мы пришли с визитом вежливости. Вас там уже черти в аду заждались, слёзно попросили ускорить ваше прибытие к ним. Они там даже для вас персональный котёл подготовили.

Кох от этого сжался, а я решил его додавить.

— Хотел вас поставить рядом с штурмбаннфюрером Раммом, да времени нет, а жаль. Вы бы отлично смотрелись в паре, да и Рамму наверное скучно стоять в одиночку. Ладно, всё равно говорят — перед смертью не надышишься.

Коха рывком подняли со стула. Он не сопротивлялся, его потащили вниз, где в покрытие площади уже вбили кол, специально для Коха, между делом срезав с него брюки с трусами. А я тем временем потрошил его кабинет на документы. Пара бойцов споро запихивали их в два сидора. Вскоре мы вышли вниз. Здание уже было зачищено и живых немцев не осталось.

В это время кинооператор, прорвавшийся вместе с группой в здание, запечатлел момент, как из рейхскомиссариата вывели Коха. Камера дрожала, ловя в фокус перекошенное лицо Коха, которого наши бойцы, действуя как профессиональные оперативники, выводили из здания.

Он выглядел жалко: в расстегнутом кителе, без фуражки и брюк, с лицом серым от страха. На улице было светло от стоявшего высоко солнца, в городском парке слышалась перестрелка — это группа «В» добивала остатки сопротивления. Я вышел и подошёл к сломленному гауляйтеру. Мои бойцы стояли полукругом, держа оружие наготове. Оператор, прикрытый тентом грузовика, уже настраивал камеру, чтобы этот момент остался в истории.

— Эрих Кох, — мой голос звучал ровно, почти обыденно, что пугало его гораздо больше, чем крики. — Ты привык подписывать указы о расстрелах, сидя в мягком кресле. Ты привык считать себя богом на этой земле.

Я вытащил из кармана лист бумаги — не официальный приговор, а список его «заслуг», составленный нашими подпольщиками по горячим следам.

— Именем военного трибунала 13 бригады специального назначения войск НКВД, ты приговариваешься к высшей мере наказания за создание системы лагерей смерти на территории Украины. За десятки тысяч замученных военнопленных в шталагах. За сожженные деревни, за тысячи мирных жителей, угнанных в рабство. За то, что ты приказал уничтожить будущее целого народа ради амбиций твоего фюрера.

Кох дернулся, пытаясь что-то возразить, но один из моих бойцов коротко ударил его прикладом под колено, заставляя опуститься на землю.

— Суд над тобой вершится в назидание другим, что бы все ваши вожди знали, отвечать за свои преступления придётся всем — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Приговор тебе вынесли те, чьи жизни ты отнял. От имени всех замученных в Богунии, от имени тысяч угнанных в Германию, от имени всех, кто не дожил до этого утра — приговор приводится в исполнение немедленно.

Пара дюжих бойцов подхватила Коха и приподняв, опустила его голым задом на кол. Высота была специально отмерена, и бывший гауляйтер остался стоять посаженый на кол. Всё это снимал оператор, он побледнел от вида казни, но продолжил снимать. А я повесил на грудь Коха очередное послание. Его я достал из планшета, это был лист плотной бумаги, на котором от руки, каллиграфическим, но жестким почерком было выведено послание. Второго такого шанса донести правду до руководства Рейха может и не представиться, поэтому каждое слово было взвешено.

Кох, который бился в агонии на острие, дёргался, но я всё равно закрепил лист на его груди так, чтобы любой, кто подойдет, мог прочитать текст без труда.

Текст послания гласил:

'Вниманию Берлина и лично Гиммлера.

Сегодня в Ровно завершен суд над Эрихом Кохом. Его «власть» на этой земле закончилась, превратившись в позорный столб для всех захватчиков. Вы называете нас «бандитами», потому что боитесь правды. Но помните: вы пришли на нашу землю с огнем и мечом, и теперь вы получите в ответ то же самое, умноженное в десятки раз.

Никакие бункеры, никакие эсэсовские