Юность, 2026 № 04 - Журнал «Юность»

Конец 90-х, родители отвозят подростков Игната и Инку в лес на шашлыки и оставляют их там. Дети думают: заблудились, потерялись. Правда куда суровее – их отправили в лес как в старой сказке; а то слишком отягощают жизнь, а у отца еще проблемы с нелегальным бизнесом. И вот брат с сестрой оказываются в странной избушке, где живет жуткого вида старик в темных очках. Какое-то время они живут там просто так. В Игнате копится злоба, в Инке – надежда на возвращение родителей, и оба они постепенно теряют память. Старик оказывается колдуном, стражем на границе живых и мертвых, царем и богом странного леса, и предлагает Игнату стать своим учеником, чтобы получить силу – такую, какой все позавидуют, даже батя с его криками и тумаками. Сможет ли Игнат пройти все испытания, научиться контролировать боль, превращаться в волка, сражаться с лешими? Получит ли то, чего хочет? И выдержит ли это его сестра, больше всего мечтающая вернуться к маме?

Дебют Алены Хопер издатели продают как микс «Слова пацана» и русских народных сказок, и это, пожалуй, самое правильное позиционирование. Маргинальная эпоха 90-х здесь в нужных пропорциях смешана со фольклором: события в реальном мире постоянно перекликаются – как минимум мрачностью и суровостью – с происходящими в волшебном лесу, куда попали главные герои. Тут есть и мужская версия Бабы-яги в образе Наставника-колдуна, и всевозможная жуткая нечисть от русалок до упырей, и живая вода (а к ней в пару мертвая), и сундуки, наполняющиеся одеждой мертвецов, и заблудившиеся дети, оставленные на съедение волкам… Иными словами, Хопер старается переосмыслить максимум вещей – от образов до сюжетных тропов. Впрочем, есть в сюжете что-то от «Маугли» – в том смысле, что детей отделили от социума, предоставили лесу, самим себе, собственной злобе. Только воспитывать их взялись другие хищники. Точнее, другой хищник, тоже когда-то бывший простым человеком, – тот самый Наставник. Вот и ему интересно наблюдать за этой сказкой о возможном развоплощении – ведь злоба вкупе с желанием получить силу никогда ни к чему хорошему не приводила; или, быть может, Игнат сумеет резко перейти на иную волшебную тропку и, напротив, переродиться?

«Потерянные дети» – роман-метафора о дисфункциональных семьях и домашнем насилии: именно в таких и вспыхивают первые очаги чумы, которая поражает новые поколения – такие, какие потом называют потерянными; не создающие, а присваивающие и разрушающие. И так – пока порочный круг не порвется. Главное захотеть его порвать, а не сотворить себе чумного кумира – Игнат на этом обожжется. Конечно, сказочные образы – лучшие проводники для таких тем. Но стоит посмотреть на книгу пристальнее, и окажется, что причиной всех бед становится постепенно копящееся внутри отдельно взятых людей зло… И вот уже дети своего времени, как Игнат, озлобленные, некому не доверяющие, желающие чувствовать свою абсолютную силу и власть над всем, рождают таких же. Куда они смогут привести своих детей? Только на берег мертвых – уж никак не живых. И круг снова замыкается. Хопер изображает две параллельные трагедии: взрослую, между отцом и матерью героев, в реальном мире, и детскую, помещенную в сказочную среду. Акцентируя внимание на деталях, порой ускользающих от каждодневного внимания (монеты в карманах, бьющиеся статуэтки, недобрые, завистливые взгляды), прописывая объемных персонажей разного возраста, автор добивается своего. Доказывает: проблемы есть у всех поколений, каждое – надломлено, озлобленно, неправильно. Просто борются все по-разному: молитвами, матом, эскапизмом, кулаками. Даже столетний Наставник не исключение – не просто так весь текст его преследует таинственный внутренний голос.

А последние страницы книги – уже не сказочные, не социальные. Это финальный булгаковский аккорд – философский и на первый взгляд жестокий; но, если задуматься, самый справедливый.

Кирилл Шулика

Родился и всю жизнь живу в Москве. Профильное образование – связи с общественностью, которые и стали основной сферой деятельности. Но желание писать и интерес к общественным процессам, культуре и спорту приводили меня в разные издания как автора. Публикации выходили в «Свободной прессе», на портале Sports.ru, в старейшей спортивной газете «Советский спорт».

В настоящее время – колумнист издания «Росбалт».

Уже семь лет веду авторский телеграм-канал.

В нем можно прочитать о многом – от впечатлений от театральных премьер до советов по кормлению уличных птиц и от событий мировой политики до баек про любимое «Динамо».

Дьякон

Бабушка была верующая, но при этом нельзя сказать, что сильно воцерковленная. Пыталась соблюдать посты, но в семье, где никто не соблюдает, это сложно. Особенно во времена дефицита продуктов, когда слово «купить» уступало место слову «достать».

Вот на Пасху надо было достать яйца, сто штук на две семьи, чтобы покрасить. Зачем столько много? А вдруг больше их не будет. Как и стирального порошка. Кончились запасы начала 90-х, кстати, уже в XXI веке.

Кроме яиц, надо было купить кулич, тогда она назывался «Кекс весенний». Потом все собрать и пойти в Леоновскую церковь освящать. Я увязывался с бабушкой, мы стояли в очереди практически до метро «Ботанический сад». Однажды я в этой очереди попросил бабушки купить крестик. Кажется, я к тому времени был уже крещен, хотя крестили меня поздно, уже в средней школе. Не знаю почему, но, видимо, чтобы я сам все осознал.

Еще у бабушки была почерневшая старая и очень дешевая, как я сейчас понимаю, икона Николая-чудотворца. Небольшая, без оклада. Поэтому помещалась она за банками с крупами и доставалась только по каким-то неведомым мне тогда случаям. И быстро убиралась обратно, чтобы никто не видел. Других икон в доме не было.

И почему мне тогда не показалось странным, что икона не висела в красном углу, а пряталась за банками с крупами? Хотя если бы я спросил, мне бы, наверное, ответили, что ее некуда вешать. Квартира маленькая, хрущевка, а обитало четыре человека, да и еще коты. Бывало, что один, а бывало, что два.

Когда к бабушке приходили соседки, часто разговоры уходили в детство. Из них я и узнал, что бабушка окончила пять классов бывшей церковноприходской школы, а учитель мог за непослушание огреть линейкой.

И это на меня производило большее впечатление, чем рассказ о том, что ее мать с отцом и брата с семьей сослали в Сибирь. Ее рассказ был коротким – продавали клубнику, а было нельзя. И никто, в том числе моя мама и моя