Юность, 2026 № 04 - Журнал «Юность»

Как-то бабушку нашла ее подруга детства, с которой они росли в деревне Парфеньково, что под Яропольцом и рядом с усадьбой Гончаровых, куда ездил свататься Пушкин. Но бабушка такие подробности, может, не знала, может, забыла, поэтому не рассказывала.

Так вот, баба Клава жила в соседнем районе, бабушка к ней пару раз ездила, она к нам нет, потому что у нее были больные ноги. Так что дружили они в основном по телефону. И бабушка всегда удивлялась, как она ее нашла.

Уже сейчас я бы тоже задался вопросом о том, почему баба Клава нашла бабушку только после окончания советской власти, будучи на пенсии. В советское время ведь были адресные бюро, а бабушка никуда не скрывалась, поэтому и искать ее было не надо.

Чаще бабушка стала ходить в церковь, когда возле метро «Свиблово» поставили деревянную часовню. Служб в ней, видимо, практически не было, но бабушка ходила ставить свечки.

А когда я ее спросил, почему она не вступила в партию, она ответила, что верила в Бога. И вот тут, как я сейчас понимаю, надо было цепляться за ниточку и тянуть.

Но ни я, ни другие родственники не потянули. Почему? Ну потому, что действительно ее мать с отцом могли раскулачить. Мать вернулась, а отец так и остался в Сибири. Но Сибирь кажется таким собирательным образом. Потому что это могли быть и степи Казахстана, и Воркута, пока мне не удалось узнать.

А в 2003 году бабушка умерла. Умерла, так никому и не рассказав многого. Возможно, не смогла сформулировать, возможно, тяжелая жизнь, война и репрессии научили ее не доверять даже самым близким, а возможно, она боялась заставить переживать нас.

Уже позже люди, которые составляли списки жертв репрессий, сказали в ответ на мою историю про выращивание клубники, что в этом надо покопаться.

И вот они накопали…

Шишова Прасковья Ивановна, Шишов Александр Иванович, Шишова Мария Степановна… База данных «Жертвы политического террора в СССР».

То есть понятно, что арестовали и сослали, как говорила бабушка, в Сибирь не за клубнику.

Дальше искать было сложнее. Я нашел и запросил номер архивного дела, но начался ковид и режим самоизоляции, поэтому с поездкой пришлось повременить. Зато появилось время покопаться в интернете.

И вот совершенно случайно через название деревни Парфеньково я нашел житие новомученика дьякона Николая Цветкова. Тут я понял, что, к сожалению, в таких публикациях даже одна опечатка может помешать найти правду. Если бы не пандемия, я бы вряд ли углубился в поиски просто из-за отсутствия времени. А такой поиск правды может поменять в человеке многое.

В публикации на одном из сайтов РПЦ было сказано о семье Шишаевых, что, скорее всего, опечатка. Потому что все данные говорят о Марии Шишовой, невестке моей прабабушки Прасковьи Ивановны. Все они жили рядом, а бабушка иногда мимоходом говорила, что кто-то из ее родственников был старостой в храме, куда они ходили. И вот так я выяснил, что в житии святого речь идет о той самой родственнице, а именно жене бабушкиного брата.

Уже потом я узнал, что об этом факте не знали даже ее дети. Они пытались получить архивные документы, добиться реабилитации, но, как ни странно, удалось только второе. Настоящих причин ареста и ссылки они не знали. То есть мать с отцом не признались им, что пострадали не за клубнику, а за веру. И вот тут, как никогда, явно начинаешь понимать, что главной целью репрессий были даже не количественные планы, а желание посеять страх. Такой страх, чтобы даже дети не знали, через что пришлось пройти ссыльным.

Дьякон Николай Цветков первый раз был арестован в 1918 году, в 1923 году его арестовали вновь. Причем обвинили в подстрекательстве к убийству толстовца Семенова. На том основании, что его жена ездила к дьякону за советом. Убийцей оказался односельчанин Семенова, который отомстил толстовцу за домогательства к жене.

Цветков же, как сказано, в приговоре почитался в Волоколамском районе за святого и критически отзывался о толстовце. В итоге это сочли подстрекательством к убийству, дали 10 лет лишения свободы и написали статью в «Правде».

Отпустили дьякона по амнистии в 1929 году. Идти ему было некуда, и он пришел к церковному старосте в Парфеньково. Это прознал председатель сельсовета Василий Юдин, который и доложил куда следует.

Позже из весьма скудных архивных материалов я узнал, что семью Шишовых отбили односельчане, учинив буквально бунт. Потом это стало поводом приписать им агитацию против колхозов и религиозную пропаганду. Но в 1931 году арестовали только Цветкова и случайно оказавшуюся в Парфеньково насельницу уже закрытого в то время Бородинского монастыря Прасковью Булееву.

Тогда Цветкову и Булеевой дали всего три года за распространение слухов о пришествии антихриста. После освобождения он в Парфеньково уже не вернулся и поселился в Волоколамске. Там его арестовали еще раз в 1937 году, и 26 сентября его приговорили к расстрелу, а через день приговор привели в исполнение на Бутовском полигоне.

Вся эта долгая история показала, что именно односельчане спасли от репрессий мою бабушку, ибо в 1931 году она была еще школьницей и могла оказаться либо в ссылке с семьей, либо в детском доме. Потому что за Шишовыми пришли уже в начале войны, несмотря на то, что Волоколамский район стал одним из главных мест, где Красная армия вступила в бой, чтобы не пустить немцев к Москве. Бабушка уже была на трудовом фронте и рыла окопы. Возможно, в Дубосеково, где бой приняли герои-панфиловцы.

И вот отстоять верующую семью, старосту храма односельчане уже не смогли, поэтому они отправились по этапу. Бабушка говорила, что в Сибирь, но ведь это такое общее наименование места для ссыльных.

Как бы там ни было, не вернулся только прадед Александр Владимирович. Прабабушка Прасковья Ивановна застала смерть Сталина в Москве, в бараке города Бабушкина, сейчас это московский район Свиблово, где жила с семьей моей бабушки.

Знал ли кто, откуда она пришла и за что туда попала? Наверняка нет, потому что говорить боялись. А те, кто знал, боялись найти и проведать. Как та самая баба Клава, с которой моя бабушка дружила в детстве. Уже после распада СССР она возобновила общение с подругой, чья семья была репрессирована. Надо сказать, что бабушка ее очень любила, а я ее совершенно не осуждаю. Никто не представляет сейчас, как повел бы себя в