Псих. Расплата. - Павел Барчук

стороны выглядел весьма забавно. Как фокус. Будто из шляпы резко появляется кролик. Только роль шляпы играло само пространство, а вместо кролика был худой тип с больной физиономией.

После третьего хлопка и перемещения я кое-что заметил. Каждый прыжок давался Вектору всё тяжелее. С виду он держался ровно — обхватил раненого, исчез, вернулся. Лицо каменное, движения чёткие. Но это была маска. Юрий изо всех сил старался не показать, что ему очень хреново.

В какой-то момент, прежде чем прыгнуть, он на секунду прикрыл глаза и покачнулся. Едва заметно. Тут же выпрямился, будто ничего не произошло. Ещё через пару перемещений посерел лицом сильнее прежнего, и у края воротника проступило то самое тёмное пятно, которое я заметил во время встречи с Советом.

Я бы сказал, что господин Барсуков охренительно серьёзно болен. Но тщательно это скрывает. Типа — все в порядке, работаю. Только каждый прыжок сто процентов отнимал у него силы.

И дело даже не в том, что Юрий тратит энергию собственного тела. Так-то суть его перемещений на самом деле крайне удивительна и мне, к примеру, непонятна. Как такое вообще возможно? Основной проблемой Вектора было именно физическое недомогание.

Хотел было спросить Мозгоеда, но в последний момент передумал. Его недавнее высказывание про двойные стандарты сильно меня разозлило. Пусть посидит в одиночестве, пиявка чёртова. Подумает о своём поведении.

Минут через десять после появления Вектора привезли Панацею. Апогей и ее сорвал с квадрата, где она дежурила. Одарённая прилетела на вертолёте. Высадилась эффектно. Вертушка зависла на расстоянии ста метров от земли, блондиночка красиво спрыгнула вниз. Её белый плащ разлетелся в стороны, волосы рассыпались по плечам. Приземлилась она как в кино, опираясь на одно колено и правую руку. Такой кадр пропал.

Правда, надо отдать должное, она тут же приступила к работе. Её зоной ответственности стали те спасённые, кто совсем плох. Кого нельзя транспортировать с помощью Вектора.

Блондиночка делала все быстро, грамотно. Опускалась на колени прямо в бетонную крошку, клала ладони на поломанное человеческое тело — раны тут же начинали затягиваться, кости вставали на место.

Пару человек она реально вытащила с того света — они уже не дышали. Но не всех. Над одной старухой Панацея просидела минут пять, потом поднялась и молча покачала головой. Не смогла. Или не захотела тратить силы — кто её разберёт.

В любом случае, получается, воскрешать Панацея не умеет. Она возвращала к жизни только тех, кто отдал концы буквально две-три минуты назад. Максимум семь. В итоге у нас всё-таки имелось в наличие пять трупов. Как я с самого начала и определил. Они погибли до появления Апогея.

Помимо звёздного состава Девятки на месте трагедии работали ещё обычные одарённые из Авангарда. Послабее, попроще, без короны на голове.

Первый — здоровенный, коренастый мужик. Он руками растаскивал плиты. Как оказалось, его конёк — многократно увеличенная сила и крепкие, почти железобетонные кости. Второй, тощий парень, работал с оборванными кабелями, обесточивал сеть. Потом подсвечивал своими ладонями темноту в завалах. Этакий лайтовый вариант Пульса. Третья, женщина лет тридцати, искала пустоты и места, где мог случиться повторный обвал плит. У тётки, похоже, Дар как у Сиротина.

Эта троица пахала молча, без пафоса. Они в этом городке работают в филиале Авангарда, им аплодисменты и фанатские толпы не положены.

Фанаты, кстати, тоже обозначились. Куда без них. Какие-то дебилы пронюхали, что на месте трагедии работает Девятка, и минут за двадцать к оцеплению стянулась огромная толпа идиотов, выкрикивающих признания в любви Апогею и Панацее. Вектор на хрен никому не был интересен.

Где-то через час, если прикидывать в общей сложности, наконец раздался вой полицейской сирены. Появилась машина маркетологов в сопровождении сотрудников внутренних органов. Ну а потом… Потом начался спектакль, всё как положено. Камеры, интервью, спасённые на руках у Апогея. Бодрые спасённые, которых уже подлечила Панацея.

Те пять трупов, которые больше ничего и никому не могли сказать, ни в камеру, ни без неё, оттащили в сторону ещё до того, как заработали операторы. Потом Вектор шустро перетаскал их в неизвестном направлении. Может, в морг, а может, на городскую свалку. Чёрт его знает.

Простецов же пятьсот миллионов, как сказал Апогей. Гибель пятерых ничего не изменит.

Глава 17

Когда завалы окончательно разобрали, начался второй акт спектакля. Апогей пошёл в народ.

Он стоял в кольце камер, микрофонов и восторженных физиономий фанатов. Отвечал на вопросы, улыбался. Кому-то жал руку, кого-то хлопал по плечу. Позади него санитары грузили в скорые последних спасённых — тех, кого белобрысый мудак припас напоследок ради красивого кадра. Народный герой во всей красе.

Толпа за оцеплением скандировала его имя и уже привычно выкрикивала слова любви.

На меня всем было плевать, и слава богу.

Я воспользовался моментом, отошёл в сторону. Подальше от галдежа. На самом деле искал Вектора. Появилась у меня одна задумка, которую намеревался воплотить сразу же.

Барсуков обнаружился за грудой битых плит. Он не участвовал в цирке. Сидел прямо на бетонном обломке, ссутулившись, опустив руки между колен. Отдыхал. Или пытался найти в себе источник второго дыхания. Всех, кого надо, он уже перетаскал — живых по больницам, мёртвых куда-то с глаз долой. Отработал своё. Теперь про него забыли, как про использованную тряпку.

Я подошёл, встал рядом. Он не поднял головы.

— Чё тебе? — глухо спросил Вектор.

— Ничего, — я пожал плечами. — Хочу просто постоять рядом.

— Ну стой.

Вблизи одарённый выглядел ещё паршивее. Серая кожа, запавшие щёки, под глазами залегли тёмные круги. Чёрное пятно на шее выползло чуть выше, за воротник уже не пряталось. Дышал он тяжело, с присвистом, будто каждый вдох давался с трудом.

Я прикрыл глаза, потянулся к тому месту, где у Вектора должна была быть дымка. Наткнулся на глухую стену — плотный вакуум, как у Апогея. Вдохнул, надавил и тут же провалился в сознание Вектора.

Лучше бы не проваливался, если честно.

Первым делом меня накрыло болью. Чужой, но настоящей, что свело зубы. Она была везде — в костях, в мышцах, под кожей. Тупая, тянущая, постоянная. Такая, к которой невозможно привыкнуть, но с которой почему-то живёшь.

Тело Вектора я ощутил как своё. И оно… разваливалось. Иначе не скажешь. Что-то в этом одарённом было безнадёжно сломано, изношено, стёрто в труху. Каждый прыжок — я это буквально почувствовал — убивал Вектора. Мне показалось, когда он перемещается с помощью своих необъяснимых скачков, где-то в пространстве остаётся