Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

– Прости, что звоню так рано, милая, но я всю ночь не спала, переживала. Да из-за челки. У тебя вечно с челкой проблемы, ты как отрежешь ее, всякий раз жалеешь, прямо целая трагедия начинается. А у тебя в последнее время и так в жизни стресса хватает. Я просто беспокоюсь, что сейчас это не лучшее решение, милая, подумай о своей семье!

Если мое решение подстричь челку не давало маме заснуть целую ночь, вы можете себе представить, как она отреагировала, когда я решила уйти от мужа к женщине. Я чувствовала ее страх в каждом вопросе и каждой долгой паузе между вопросами. А как же дети? А что скажут их одноклассники? Люди такие жестокие! Она тряслась, а из-за этого начинала трястись и я. В тот день она попросила меня не отрезать челку, и я не стала. Она очень-очень меня любит, и поэтому я всегда ей во всем доверяю, она знает, что для меня лучше.

Это была не какая-то там жестокая хейтерская критика, отравляющая Понимание. Это было тихое беспокойство любящего человека. Но мамин страх тоже начал отворачивать меня от Понимания. И я потеряла покой. Разозлилась и заняла оборонительную позицию. Неделями напролет я говорила с ней по телефону, убеждая, что знаю, что делаю, и что все будет хорошо. Однажды вечером я говорила с сестрой, пытаясь прийти в себя и успокоиться после очередного разговора с мамой. Сестра перебила меня и сказала:

– Гленнон, а почему ты защищаешься? Обычно людям приходится защищаться, чтобы им не запретили сделать что-то или не отобрали. А ты, блин, взрослая тетка! Делай, что хочешь. Никто не может тебе запретить. Даже мама. Это твое дело, Гленнон. Эбби – твое дело.

Мы договорили, и я подумала: Моя мама любит меня. Но она не согласна со мной в том, что для меня лучше. Придется решить, кому я больше доверяю – матери или себе. И вот впервые в жизни я решила, что больше доверяю себе, даже если это означало пойти наперекор родителям. Я решила порадовать себя, а не их. Взять на себя ответственность за свою жизнь, радость, семью. И сделать все это с любовью.

Вот тогда я действительно стала взрослой.

В ту ночь я сказала Эбби:

– Больше я ни секунды не собираюсь оправдывать себя или наши отношения. Оправдание – это адвокат страха, но мы же не на суде. И никто не вправе отнять у нас наши чувства. Я не смогу убедить родителей, что мы нормальные люди, если постоянно буду только говорить, что мы нормальные. Я думаю, единственная возможность убедить их, что все в порядке – просто жить дальше, и пусть увидят это своими глазами. Я не хочу больше покидать наш «остров» и нести правду о нас в мир. Слишком это утомительно. Пока я хожу и талдычу всем, что мы с тобой можем жить нормальной жизнью, именно этого я и не делаю, не живу нормальной жизнью. Поэтому я предлагаю поставить на нашем острове знак, но развернуть его лицом не к миру, а к нам самим, как напоминание: «Вход и выход разрешен только Любви».

Страх не впускать и не выпускать.

Только Любовь.

На следующий день я пряталась в тени дерева на матче сына по кросс-кантри – пыталась спастись от сорокаградусной жары. И говорила с мамой по телефону – она спрашивала, можно ли ей приехать и повидаться с внуками. Голос у нее был сдержанный, раздраженный и дрожащий. Она все еще волновалась и выдавала свое волнение за любовь. Все еще не могла довериться моему Пониманию. А я смогла – впервые в жизни. Взяла и доверилась.

И вот часть моей истории, в которой мать и дочь обе стали матерями:

– Нет, мам, не можешь, – сказала я. – Ты все еще боишься нас, а я не хочу, чтобы ты привозила этот страх сюда. Потому что наши дети не боятся. Мы растим их в убеждении, что любовь и правда в любой форме – это то, к чему нужно относиться с уважением, что нужно прославлять, а не подавлять. Твои страхи им неведомы, и я не хочу, чтобы они с ними познакомились через твой голос или твои глаза. Ты так боишься, что мир отвергнет нашу семью, что сама же и создаешь то отторжение, которого так боишься. Еще раз, наши дети страха не испытывают, но если ты его привезешь – они начнут бояться и твой подпитают, потому что верят тебе. И я не хочу класть на их плечи эту совершенно не нужную им ношу.

Самый ли это легкий путь – для меня, для Эбби, Крейга, твоих внуков? Конечно же, нет. Но зато самый честный. У нас прекрасная семья, и дома у нас все прекрасно, и я всем сердцем надеюсь, что однажды ты сможешь приехать и разделить это счастье с нами. Но не нам учить тебя, как полюбить и принять нас. И мне придется сказать тебе неприятное: твой страх – это не моя проблема, не проблема Эбби или наших детей. А только твоя. И мой долг как матери, сделать так, чтобы это никогда не стало их проблемой. Потому что у нас нет никаких проблем, мам. Я очень хочу, чтобы ты поскорее приехала к нам – когда этих проблем не станет и у тебя.

И это наш последний разговор о том, как тебе за нас страшно. Я очень тебя люблю. Поэтому, прошу, разберись уже с этим, мам. И когда ты придешь к нашему острову, готовая принять нас и порадоваться тому, какая искренняя и замечательная у нас получилась семья, мы с радостью опустим перед тобой мост. Но ни секундой раньше.

Мама молчала довольно долго. А потом сказала:

– Я тебя услышала. Мне нужно все обдумать. Люблю тебя.

Мы разъединились. Я вышла из-под тени дерева и вернулась к своей семье.

Послушайте, М, на вашем «острове» живет ребенок, который умудрился сделать то, что редко какому подростку ее возраста по плечу: она сама для себя стала Главным Деревом. Оно пока очень маленькое – так, юная пальмочка. Не стоит с размаху распахивать дверь и впускать на ваш остров ураган, который снесет эту пальмочку прежде, чем она успеет отрастить корни.

Оберегайте свой остров – ради нее. Она еще недостаточно сильная, чтобы сдюжить