Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

Когда я перешла в старшие классы, психолог наконец попросила мою семью поприсутствовать на одном из наших сеансов. Через несколько минут после начала она повернулась к моему отцу и спросила:

– Вы не думали о том, что могли непреднамеренно поспособствовать болезни Гленнон?

Папа очень рассердился. Встал и вышел из кабинета. И я могла понять, почему он так поступил. Ведь быть хорошим отцом было его главным жизненным приоритетом. И он так старался им быть, так крепко держался за образ хорошего папы, что даже вообразить не смел, что мог каким-то образом навредить своей малышке. Ведь хорошие отцы не вносят смуту в семью. Но именно это и происходит, повсеместно и постоянно, потому что даже хорошие отцы в конце концов – просто люди. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что в нашей семье бытовали определенные представления о еде, самоконтроле и фигуре, которые было бы неплохо вытащить на поверхность на том сеансе у психолога и разобрать. Но папино упрямое нежелание заглянуть вглубь проблемы означало, что я вынуждена была остаться с ней один на один, причем на довольно долгий срок. И больше никто из моих родных не собирался выворачивать свои чувства наизнанку. Только я.

Много лет спустя, когда я сидела в кабинете психолога, я узнала, что Дональд Трамп стал президентом. Мне позвонила подруга и сказала:

– Это конец света. Точнее, той страны, которую мы знали.

А я ответила ей:

– Очень надеюсь. Конец срывает покровы, обнажает истину. А чтобы гниющий нарыв зажил, его сначала нужно вскрыть.

– Боже, давай не будем опять говорить о нарывах и вскрытии. Точно не сейчас.

– Нет, но послушай, это ведь здорово, мне лично кажется, что вот теперь мы достигли дна! Может, это как раз и означает, что теперь мы наконец готовы подняться. Может, теперь мы признаем, что наша страна провоняла окончательно. Проведем генеральную уборку и раскопаем источник вони, отравляющий жизнь. А он заключается в том, что наша нация, якобы основанная на «свободе и равенстве для всех», на деле была построена на крови, рабстве, насилии и порабощении миллионов. Может, теперь мы признаем, что свобода и равенство для всех на деле означало свободу лишь для белых гетеросексуальных мужчин. И тогда соберем за столом всю «семью» – женщин, представителей ЛГБТ-сообщества, всех цветных и власть имущих, и начнем долгую и тяжелую работу над ошибками. Я видела, как подобная работа излечила немало людей и семей. Может, и страну излечит.

Я была тверда, как кремень, и убеждена в своей правоте. Но упустила из виду, что больная система состоит из больных людей. Таких, как я, например. И чтобы исцелиться, все, кого мы соберем за условным столом, должны быть готовы вывернуться наизнанку. Вся семья не выздоровеет, пока в ней не выздоровеет каждый.

Вскоре после того разговора с подругой я села на диван в гостиной и подозвала дочек, похлопав ладонями слева и справа от себя.

– Девочки, идите ко мне, – сказала я дочерям. Они сели и посмотрели на меня. Я рассказала им, что пока они были в школе, некий белый мужчина вошел в церковь и застрелил девять чернокожих.

После я поведала им другую историю – о черном мальчике, ровеснике их брата, которого схватили по пути к дому и жестоко убили. Убийца думал, что у мальчика в кармане пистолет, а оказалось – пакетик «Скиттлз».

– А почему тот дядька подумал, что у Трейвона не конфеты, а пистолет? – спросила Амма.

– Не думаю, что он и правда верил, что это пистолет, – сказала я. – Думаю, ему просто нужен был повод.

Мы довольно долго сидели и обсуждали все это. Они задавали вопросы. Я старалась ответить на них – как могла. Потом решила, что довольно нам говорить о негодяях. Пора поговорить о героях.

Я сходила к себе в кабинет за книгой. Достала ее с полки, вернулась на диван, снова примостилась между дочками, открыла и прочитала дочкам истории о Мартине Лютере Кинге, Розе Паркс, Джоне Льюисе, Фанни Лу Хеймер, Дайане Нэш и Дейзи Бейтс[11]. Мы разглядывали старые фотографии с гражданских маршей и говорили о том, почему люди выходили на эти марши.

– Раньше говорили, что марш – это молитва ногами, – сказала им я.

Амма внимательно разглядывала фотографию протестующих. А потом ткнула пальчиком в белую женщину с транспарантом, идущую в море цветных.

– Смотри, мам! – воскликнула она, широко распахнув глаза. – А мы бы тоже ходили с ними? Как она?

Я уже открыла было рот, чтобы сказать: «Ну конечно, ходили бы, милая». Но Тиш меня опередила:

– Нет, Амма. Сейчас же не ходим.

Они обе посмотрели на меня. А я смотрела на них и думала о том, как мой отец ураганом вылетел из кабинета психолога много лет назад. У меня возникло такое чувство, будто в тот момент одна из девочек безмолвно спросила у меня:

– Мама, а ты не думала о том, что могла непреднамеренно поспособствовать болезни нашей страны?

Неделю спустя я читала знаменитое эссе преподобного Мартина Лютера Кинга – знаменитое «Письмо из Бирмингемской тюрьмы». И наткнулась на такие слова:

«Должен признаться, что за последние несколько лет глубоко разочаровался в “умеренности” белых американцев. И почти пришел к прискорбному выводу, что самый большой камень преткновения на пути чернокожего населения к свободе – это не Совет белых граждан и не Ку-клукс-клан, а именно умеренные белые граждане, для которых “порядок” ценнее справедливости, те, которые предпочитают худой мир и отсутствие напряжения миру добра, в котором царствует справедливость. Те, которые твердят: я одобряю ваши цели, но не одобряю слишком решительные методы».

И в тот момент, когда читала это письмо, я впервые столкнулась с определением себя на бумаге. Я ведь и была той самой белой американской, которая воображала себя на стороне гражданского права, ведь я хороший человек и верю в идею равенства. Но белая женщина, которую заметила Амма, не сидела дома и просто верила. Она вышла на улицу. И когда я смотрела на ее лицо, она вовсе не казалась мне милой. Она выглядела, как типичная радикалка. Злая. Отважная. Испуганная. Уставшая. Страстная. Решительная. Величественная и немного пугающая.

Я всегда думала, что была бы одной из тех белых, что стояли рядом с Мартином Лютером Кингом, ведь сейчас я же уважаю его, и совершенно искренне. Но потом поняла, что, если я хочу понять, как относилась бы к Мартину Лютеру Кингу, не должна спрашивать себя, как отношусь к нему сейчас. Я должна задаться вопросом, как отношусь к Колину Капернику?[12] Если я