Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

И в то же время нет.

Я – второй тип. Я белая женщина, которая пришла к выводу, что причина, по которой люди назвали меня расисткой, когда я публично высказала желание поговорить о расизме, кроется в том, что я – такая, какая есть, и что во мне действительно есть расизм. В том, что я говорю и чего – не говорю, в том, как я это делаю, люди могут разглядеть проявление моего внутреннего расизма. И все то, что они разглядели и обличили – правда.

Всякий белый человек, который публично говорит правду, потому что верит, что это его долг в качестве члена одной большой семьи – человечества, – будет назван расистом. И в этом нет ничего страшного.

Есть и кое-что похуже, чем быть названной расисткой, – тайно скрывать свой расизм, жить в покое и безопасности, пока другие умирают.

Каждый раз, когда белый человек хочет высказаться по этой теме, он должен принять, что найдутся те, кто будет не согласен с тем, как именно он высказывается. И у них будет на это полное право. Так что нужно подготовиться и научиться принимать чужой гнев и неодобрение. Понять, что многое в этом гневе оправданно и необходимо. И что одна из привилегий, от которых такому человеку придется отказаться – это эмоциональный комфорт. А еще нужно постоянно напоминать себе, что есть кое-что и похуже, чем быть раскритикованным – например, быть трусом.

Я решила, что игра стоит свеч. Потому что слышать в свой адрес обвинения в расизме не так плохо, как скрывать расизм из страха, что его кто-нибудь заметит. Из страха, что тебе скажут что-то неприятное. Это и есть трусость. И мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы избавиться от расизма, потому что потаенный расизм рушит и даже отнимает жизни.

Мне страшно делиться этими мыслями в книге, которую люди не смогут взять в руки еще целый год, начиная с этой секунды. А еще я знаю, что впоследствии прочту свои же слова и разгляжу в них проявление расизма, которые не замечаю прямо сейчас. Но я думаю о словах доктора Майи Анджелоу: «Делай все, что в твоих силах, пока не поймешь, как делать лучше. А когда поймешь – делай лучше». Делать все, что в наших силах – это актуально всегда, как и старание научиться делать лучше. Нельзя сделать один шаг и ждать, когда же по волшебству снизойдет озарение и получится сделать лучше. Нужно сделать шаг, а потом, когда нас поправят, сделать следующий. Продолжать работать. Внимательно слушать. Искать учителя, который расскажет. Безжалостно сжечь все представления о том, какие мы хорошие и какие у нас были благие намерения. Учиться этому – наша обязанность. И мы научимся только в том случае, если будем мужественно продолжать вести «трезвый» образ жизни.

Поэтому я и дальше буду заявлять о своей позиции – с глубоким смирением, стараясь сделать все, что в моих силах. Буду ошибаться, но с каждой ошибкой все больше приближаясь к тому, что верно. Буду открыта к критике и новым знаниям, буду продолжать учиться. И не потому, что я хочу быть самой трезвой из всех трезвых или чтобы люди меня любили. А потому что дети этих людей умирают от рук расизма, и чужих детей не бывает. Скрытый расизм рушит и отнимает жизни. Из-за него полицейские убивают чернокожих в три раза чаще, чем белых. Он заставляет политиков сокращать финансирование водоснабжения и травить детей. Развязывает руки врачам, которые позволяют черным женщинам умирать во время родов в три раза чаще, чем белым. Школам – выгонять черных учеников также в три раза чаще, чем белых. А судьям сажать за решетку чернокожих наркоманов – в шесть раз чаще, чем белых. Скрытый, заложенный в головы расизм смертельно опасен. И пусть вина за то, что мы накачаны этим ядом, лежит не на наших плечах, но необходимость избавиться от него, черт возьми, раз и навсегда – лежит. Это – наша обязанность.

Поэтому, когда дело дойдет до меня и кто-то спросит: «Гленнон, вы не думали о том, что могли непреднамеренно поспособствовать болезни нашей семьи, общества, страны?», я не выйду из кабинета, хлопнув дверью. Я хочу остаться. Прочувствовать, представить, выслушать и начать работу. Вывернусь наизнанку, но помогу очистить тот воздух, которым мы дышим.

Вопросы

Недавно я проводила мероприятие в ратуше одного городка на Среднем Западе. В зале собралась тысяча женщин, немного мужчин и несколько воркочущих младенцев. Когда пришло время публике задавать вопросы, я увидела, как в задней части комнаты медленно поднялась в воздух рука. Ведущий с микрофоном побежал к задним рядам, протиснулся и попросил встать поднявшего руку человека. Женщина с короткими серыми волосами и мягким, но серьезным лицом, медленно поднялась со своего места. На ней была толстовка с американским флагом и словом «Бабуля», выведенном поверх него пухленьким шрифтом. Когда она взяла микрофон, стало заметно, что у нее слегка дрожит рука. Мне она сразу понравилась.

– Здравствуйте, Гленнон, – сказала она. – Я слежу за вашей работой вот уже десять лет и пришла сюда задать вам вопрос, который боюсь задать кому-либо другому. Я чувствую себя… сбитой с толку. Мой племянник стал племянницей. Поймите, я люблю его… Простите – ее. А моя внучка в прошлом году ходила на выпускной с мальчиком, а в этом – с девочкой. И… вы ведь тоже «нетрадиционной ориентации», верно? Я не хочу никого оскорбить, просто не понимаю – почему в последнее время все вдруг стали такими?

Зал замер. Повисла тишина. Море лиц, обращенное к той женщине, медленно отхлынуло ко мне. На меня смотрели широко распахнутые глаза. Я прямо почувствовала, как весь зал погрузился в неловкость. За нее, за меня, за всех нас (О Боже, так это оскорбительно или нет? Нельзя о таком спрашивать? Гленнон разозлилась? Но ведь и правда, почему это в последнее время вдруг стало так модно быть геем или лесбиянкой?) Все заволновались, что этот вопрос поджег некий фитиль, и сейчас все взлетит на воздух. Я поняла, что лед, наконец, тронулся. Благослови Господь храбрецов, которые не боятся задавать неудобные вопросы, именно они будоражат нас и помогают двигаться вперед.

– Спасибо, что задали этот вопрос, большинство боится даже признаться, что их это интересует, – сказала я. – А незаданные вопросы часто превращаются в предрассудки. Вашим племяннице и внучке повезло, что у них есть вы. Скажите, пожалуйста, как вас зовут?

– Джоанна.

– Спасибо. У меня