Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

архаическую, милитаристскую, антизападническую культуру, нет в товарном количестве». Есть только Захар Прилепин, который, по словам Архангельского, после 2014 года не создал ничего стоящего. Все остальные – «литературные недоразумения». Литератор настаивал, что стихи «Z-поэтов протухнут, а больших деятелей культуры, вставших на эту почву, нет».

Понятно, что никакой системы доказательств не приводится. Понятно, что высказанное – лишь приём, чтобы разделаться с оппонентом и «доказать», что после 2014 года пошло культурное истощение, деградация и вымирание.

«Либералы 30 лет выкашивали всё им поперечное, культивируя своё. И теперь говорят: да у них там, у патриотов, пусто! Дайте нам даже не 30 лет, а 3 года – и все ваши институции, и у нас будет густо. Но так вы ж не дадите», – ответил Архангельскому Прилепин и добавил, что «в их среде принято проводить коллективные сеансы самоубеждения. Из уст в уста они несут эту весть: “Там, у патриотов – пустыня, никому не нужен их проклятый Донбасс, только садулаю караулову, но что о них говорить”».

Вся эта культурная ситуация была отлично прописана уже в романе «Санькя»: «Саша добежал до той самой плиты, где они отдыхали с отцом.

Плита вся заросла кустами, большая её часть спускалась в воду и поросла зелёной, сопливой, подводной растительностью. Теперь полежать на плите явно бы не удалось.

Глядя на это, Саша испытал тоскливый спазм в сердце – словно не плита лежала в воде, а поверженный памятник».

Схожие ощущение были у героя романа Александра Проханова «Красно-коричневый» Белосельцева, касающиеся крушения страны. Прохановский герой наблюдал, как «истреблялась целая эра, к которой он сам принадлежал. Лопался вектор истории, в котором он двигался и летел». Всё это производило опустошение, и «жизненных сил не хватало на борьбу с пустотой». Мало того, возникало чувство, что «его кинули в огромную лохань, где шло гниение, совершался распад, действовала стихия разложения».

Всё это перестроечная инерция разрушения и нигилизма. Когда первоначальная надежда на обновление общества обернулась обвалом или «катастройкой».

У того же Проханова есть статья «Так понимаю!» 1987 года, в которой он раскрывает своё понимание перестройки, которую «ждали, вынашивали».

Проханов рассуждал, что «перестройка есть инструмент, прокалывающий тромбы, создающий мощный постоянно действующий аппарат интеллектуального и социального творчества, постоянного обновления и динамики». Он напоминал, что весь 20 век социализм менял и преображал мир, такая динамика должна быть присуща и ему.

При этом Александр Андреевич критиковал проявляющиеся разрушительные тенденции. Например, в оценке недавней истории, когда она рассматривается не в своей общности, а разбивается на десятилетия, после чего делается вывод о её несостоятельности. Когда дореволюционная Россия противопоставляется Советскому Союзу.

Проханов делал акцент на том, что «не следует идти с огнемётом по хронике наших семидесятилетних свершений», то есть погружать их в нигилистическую камнедробилку. По его словам, «огнемёт – никудышное средство для историографа», ведь «история – не ракета, сжигающая свои ступени, а живое древо, существующее во всех измерениях». Оно «живёт всё целиком, разом, единым дыханием».

Это был один из редких голосов, говорящих о целокупности, провиденциальности истории. К сожалению, в обществе преобладал разрушительный раж с той самой жаждой разнести до основания, а потом посмотреть, что из этого будет. Любопытно же. Так страна погрузилась в топи нигилизма, разрывающие ее на части до состояния пустого места.

Поверженный памятник оказался в воде, поросший сопливой растительностью.

* * *

Отчего так произошло, в чём причина современного культурного разлома, когда страна подверглась колоссальному культурному выверту, обчуждению или евроремонту? Отчего действовала тотальная политика отмены отечественного?

«Русская культура стала великой, когда Россия стала Европой», – проповедовала, например, Юлия Латынина. Без Европы остаётся лишь «московская Русь с её домостроем, ксенофобией, технической отсталостью…».

«Ценность русской культуры и мысли – в умении смотреть на себя глазами европейца. На этом строилась вся русская культура и литература, всё лучшее в ней было европейским. В этом смысле утверждать, что Россия не Европа глупо. Если истреблять европеизм в культуре, уничтожим саму культуру вообще», – вторил ей тогда же поэт Лев Рубинштейн.

Подобная оптика была выстроена в силу установки на европеизацию, то есть на принудительную попытку сделать Россию иной, чем она есть на самом деле, лишить национальной идентичности, превратить в расчищенный плацдарм, который можно окультуривать. Колонизировать.

Тут можно, к примеру, вспомнить Михаила Шолохова, который еще в конце 70-х в письме генсеку Леониду Брежневу отмечал, что «без возврата к русской национальной традиции мы не выдержим предстоящего противостояния с врагом». Говорил про две культуры внутри страны: хранящая Отечество и втайне ему враждебная. Говорил про искажение отечественной традиции, её принижение. Что отечественной цивилизации противопоставлен западный проект, грозящий её отменить. Вскоре это и произошло. Об этом письме подробно рассказывает Захар Прилепин в шолоховской биографии.

Обчуждение – стремление стать иным, уподобиться иному, перенять чужую традицию, поставив крест на своей, которая воспринимается ущербной, неполноценной, приниженной. То есть европеизироваться. Это давняя болезнь, к которой Россия в полной мере до сих пор не выработала иммунитет. Оттого её и шатает, и эти шатания оставляют после себя цивилизационные разломы.

Иллюзия европеизации, что Емелина печь. Стоит сказать «по щучьему велению», и всё должно чудесным образом управиться.

Об утопичности подобных воззрений аргументированно писал отечественный философ Николай Трубецкой в работе «Европа и человечество» (1920 год), где отмечал, что «полное приобщение целого народа к культуре, созданной другим народом, – дело невозможное». А ведь в советскую перестройку прельщали именно такими перспективами, возвращением в лоно «цивилизованного мира».

Трубецкой отмечал, что «одним из самых тяжёлых последствий европеизации является уничтожение национального единства, расчленение национального тела». Тот самый разлом, распад и разрушение.

Философ говорил и о том, что в такой ситуации увеличивается и поколенческая дистанция, утрачивается преемственность: «в народе, заимствовавшем чужую культуру, каждое поколение живёт своей особой культурой, и различие между “отцами и детьми” здесь будет всегда сильнее, чем у народа с однородной национальной культурой».

Происходит и серьёзное общественное расслоение, возникают те самые противостоящие друг другу две культуры: отечественная и заимствованная. Первая мыслится отсталой, вторая – прогрессивной и предпочтительной.

«Большею частью европеизация идёт сверху вниз, т. е. охватывает сначала социальные верхи, аристократию, городское население, известные профессии, и затем уже постепенно распространяется и на остальные части народа», – писал Николай Трубецкой, добавляя, что процесс этот идёт медленно и может растянуться на несколько поколений.

Процесс расслоения приводит к тому, что разные «классы являются не частями одного национального целого, а обособленными культурными единицами, как бы отдельными народами со своими культурами и традициями, со своими привычками, понятиями и языками».

В 2014 году о схожем расслоении