Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

«Механизм Смуты», написанной сразу после распада СССР. Он говорил: «история строится как цепь взрывов». Говорил о непримиримых противоречиях, на которых была построена отечественная государственность в 18-м веке. В первую очередь это «заключалось в строительстве “регулярного” государства на крепостнической основе». То есть, как полагал Лотман, происходило смешение европеизации с приметами собственной отсталости.

Впрочем, учёный приходил к иным выводам, нежели Трубецкой. Совершенно в духе времени, когда всё своё было дискредитировано, – а это, напомним, 1992 год. По его мнению, катастрофичность, то самое развитие взрывами, является типологической особенностью отечественной культуры. Преодолеть это возможно только через абсолютный западоориентированный вектор. В завершении своей статьи Лотман писал: «В настоящее время переживаемый Россией кризис, с одной стороны, всё тот же кризис, который в разных формах, но с единой сутью повторялся весь период между Петром и нашей современностью. С другой стороны, мы переживаем принципиально новую ситуацию, ибо сейчас вопрос о переходе к общеевропейской тернарной структуре приобрел гамлетовский характер – “быть или не быть”».

Трубецкой же выход из подобных гибельных процессов видел в том, что интеллигенция освободится от обольщения и осознает все опасности процессов европеизации. Должна понять обман и то, что европейская культура вовсе не есть нечто абсолютное и универсальное для всех и может быть разрушительна для других цивилизаций.

* * *

Высказывания Алексея Безлетова можно свести к концепции цивилизационно-исторического разлома.

Нынешние русские такие же, как «новые греки по сравнению с древними. Как воины-ассирийцы по отношению к айсорам – чистильщикам обуви», – говорил Безлетов.

Всё, что имело хоть какой-то смысл, – безвозвратно ушло и сделалось лишь фактом истории. Реальность – пустота, причём у неё нет никаких шансов преобразиться и восстановить цивилизационную преемственность с прошлым.

Заполнить пустоту могут только лишь временные декорации, некое подобие фольклорной деревни или «эстетический проект, на фоне воцарившейся тоски и смуты».

«Народ перестал быть носителем духа», «Россия должна уйти в ментальное измерение», а на её месте если что-то и появится, то принципиально иное, совершенно не связанное с ней, как новые греки с древними.

Можно в этом услышать и отзвуки лимоновской формулы «СССР – наш Древний Рим», но у того звучал бодрый призыв к пробуждению. Здесь же – к похоронам и забвению. К полному обнулению.

Неслучайно Безлетов присутствовал и помогал в тяжких похоронах Сашиного отца – своего учителя. Так для себя он похоронил Россию и всё, что с ней связывало. Впереди – новый проект абсолютно с чистого листа. Лопушьё так лопушьё. Значит, оно победило в борьбе за выживание.

Кстати, эпизод с перевозкой гроба с телом отца в деревню традиционно отмечает либерально настроенная публика в качестве самого сильного в романе.

Выделяла его, например, Людмила Улицкая, которая видела в нём «метафору происходящего» в России.

Улицкая рассуждает так: «отец – алкаш, вся семья уже от алкоголизма вымерла, все мужики», сын (видимо, тоже алкаш) затеял отвезти гроб с телом зимой в деревню, понимая, что дороги нет. Тащили по снежной целине многие километры, так бы и замёрзли, но в соседней деревне чудесным образом проснулся ещё один «алкаш» и, влекомый бессознательным чувством, приехал на подводе и вывез.

В сюжете Улицкая видела раскрытие тайны «славянской души»: «мощное целеполагание с полным отсутствием здравого смысла».

Ещё бы, алкаши кругом. Нажрутся, а после в полубессознательном состоянии совершают какие-то странные и диковатые поступки. Русская хтонь.

Но дело отнюдь не в секрете русской души, здесь ответ на вопрос, отчего в России либеральный дискурс долгое время имел влияние на умы.

Казалось, что он создавал эффект отстранения, когда на нашу реальность будто бы можно было посмотреть внешним взором, поставить объективный диагноз и выписать спасительный рецепт. Вот и прислушивались, и готовились услышать суровую и далеко не приятную, но правду.

Но на самом деле диагност был абсолютно чужим и не скрывал этого. Для него всё здесь было чуждо, непроницаемо, непознаваемо, необъяснимо, а потому пугающе. Отсюда и попытка «окультурить» тутошний злокачественный неустрой, привести к понятному знаменателю и, орудуя скальпелем, отменить. Поэтому и очень надеялись на похороны, что «алкаши» все сами естественным образом перемрут.

Улицкой не было дела до того, отчего отец Саши сгорел от водки, отчего ушёл, категорически не приняв либеральный проект разрушения страны и колоссальных подмен. Она всё это пропустила, ей это совершенно не интересно. Что она могла бы по этому поводу сказать? Про «совка», который не вписался в новые реалии, вот и хорошо, что ушёл и не путается под ногами? Так всё и объясняли, ожидая, когда можно будет похоронить последнего. Чтобы прервать отечественное время.

Безлетов. Без лет. Без времени. История остановилась. Поэтому он и режет Тишину по живому:

«И родины уже нет. Все рассосалось!»

«Вы ничего не исправите».

«Здесь пустое место. Здесь нет даже почвы».

Народ «невменяем»…

Таковы были лозунги господствующей постсоветской идеологии. Победителей.

В ней ничего нового. Еще в 19 веке Астальф де Кюстин писал, что «нужно жить в этой пустыне без покоя, в этой тюрьме без отдыха, которая именуется Россией, чтобы почувствовать всю свободу, предоставленную другим народам в других странах Европы». Его книги широко печатались в 1990–1991 годах.

В этом безлетовском гимне и заклинании на пустоту – преломление собственных взглядов. Особой травмы от крушения утопических надежд и проектов, а также проявление весьма своеобразного чувства ответственности, заглушающего голос совести тем, что здесь ничего стоящего и не было на самом деле. Так трансформировались перестроечные разрушительные иллюзии. В разочарование, за которым пошло отрицание. Что, например, можно было наблюдать после 24 февраля 2022 года, когда люди, жившие в особой системе координат и западной парадигме, категорически не приняли возвращение России в историю.

Схожие с безлетовскими мысли высказывает в романе «Бермудский треугольник» Юрия Бондарева товарищ главного героя – Спирин, своеобразный демон, вышедший из разлома реальности и ставший по ту сторону добра и зла. Он прошёл Афган, принимал участие в событиях 93-го года и, как выяснилось в финале, проявил тогда неслыханную жестокость. В финальном диалоге хмельной Спирин развёртывает «исчерпывающее философское понятие – ничто» через образ «Бермудского треугольника»: «Приборы на нуле. Машины корабля заглохли. Рули не подчиняются. Компас не действует. Глубина и пустота океана. Бездонный колодец. Всех засосёт. Тьма».

Он адепт пустоты, этого ничто, хотя и не признаёт, ненавидит её, но в то же время капитулирует перед ней и, погружаясь в этический нигилизм, принимает его правила.

Пустота – его стихия, он – выпотрошенная мумия, таковым его сделали новые реалии, перестроечный разлом. Спирин – жестоко травмирован сквозняком, вырвавшимся из расщелины грандиозного распада. Он