Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

«Была великая страна – и нет великого гиганта! И нет народа! Утрачен генофонд! Гниющий мусор… И ты в этом мусоре – искуренный до ногтей окурок! Будь реалистом – осознай!..» – проповедует он главному герою романа, Андрею, свой культ пустоты. Реализм в восприятии Спирина – идти в ногу со временем, приспосабливаться под него, прогибаться под изменчивый мир, чтобы не отстать, чтобы оставаться современным и двигаться дальше вместе с победителями.

В финале бондаревский герой стреляет в лицо своему визави – демону «ничто», вышедшему из грандиозной прорехи эпохи разлома.

«А может, и нет никакой России? Может быть, была она и кончилась?» – спрашивает друг главного героя Лёва Голдовский в повести Алексея Варламова «Лох», вышедшей в 1995 году. К этому вопросу его, как и многих, подвел абсолютизированный нигилизм, который устроил победительное шествие в те годы. Голдовский говорит о любви к России, но к какому-то иному умозрительному образу, ушедшему, а реальность – дерьмо, от неё душно и тошно. Так и выстраивается концепция восприятия страны: идеализация абстрактного прошлого и гипертрофированная критичность по отношению к настоящему.

Мир распадается, атомизируется, в нём всё более властвует хаос, и в этом плане тот же Голдовский течёт вместе с этим миром, пытается мимикрировать под него, под логику распада. Роман Варламова завершается сном Голдовского, в котором конец света – это не катастрофа, а постепенный процесс. Последней остаётся Россия «не то, как покидающий последним корабль капитан, не то потому, что больше всех накопилось в ней грехов». И после всего остаётся только одна точка – в деревне «три ветхие старухи, три мойры».

Безлетовские формулы пустоты реанимируют призрак архитектора перестройки Александра Яковлева, который в своём выступлении «Этика и Реформация» на международной конференции в Ватикане в 1992 году заявил, что «я ни за что себя не корю. Больше того, я счастлив». Он также отметил, что необходимо было проводить изменения в сфере идеологии «жёстче и решительнее». В деле демонтажа системы необходимо было ускорение.

Яковлев ещё и в разгар перестройки заявлял, что «демократия обязана жёстко обходиться с теми, кто тормозит экономическую реформу». Это «жёстко» он повторял несколько раз, добавляя, что «перестройка – железная законность».

По его словам, перестройка явилась попыткой вырваться «из абсурда замкнутого круга», что сопровождается изменением «тысячелетней парадигмы общественной жизни». И в этом деле распад СССР был лишь промежуточным триумфом. Основная и конечная цель – исправление, излечение уже всей российской истории. Главные препоны на этом пути: народ – «восточная психология», религия, которая ведёт не к рационализму, а утопизму, и традиции государства, связанные с его географией и призванные подавлять здесь всё живое.

Об этом перестроечном эхе в словах Безлетова и сказал Саша в разговоре с «союзниками», обсуждая услышанные сентенции пустоты.

В те годы, когда требовали «раба по капле… покаяния, прочего», как отметил Рогов, «кромсали тупым ножом по живому телу». Такова особенность смутного времени.

Безлетовски рассуждает в «Обители» поручик Мезерницкий: «…я был в Крыму: ещё дамы, ещё эполеты, но ничего этого уже нет, эта жизнь умерла!.. Есть мёртвые города – где уже никто не живёт, и лишь руины. А это был мёртвый город с живыми людьми!» И добавлял: «всего этого тоже скоро не будет».

Его можно понять: происходило крушение прежнего мира, за который он боролся и отстаивал, наряду с этим шло возникновение нового. У Безлетова совершенно схожие ощущения. Он ещё воспринимает себя за «носителя духа» из числа тех, кто и создавал на этот раз новую реальность, но при этом чувствует наступление «необратимого» – того, что его время уходит и возвращается история.

Писатель Павел Крусанов в книге «Действующая модель ада. Очерки о терроризме и террористах» приводит любопытные рассуждения исследователя Французской революции Огюстена Кошена о том, что в ней большую роль сыграл круг людей, который можно назвать «малым народом» среди «большого народа». Или другое определение – «антинарод».

«Здесь вырабатывался тип человека, которому были отвратительны все корни нации», – писал Кошен. Он также отмечал, что «среда обитания “малого народа” – пустота». Опять же отрезаны духовные связи с народом, который воспринимается в качестве материала, требующего обработки.

«Вы и народ – разные классы, разные сущности, разные общности.

Вы не знаете людей, потому что закрылись от них в своих элитных тусовочках.

Вы не знаете ничего, кроме голландского штурвала вашей модной литературной тусовки, которая “против войны”, потому что так сказал Дудь.

Вы тупо не знаете своего народа.

Потому что это не ваш народ», – писал Александр Пелевин, рассуждая о феномене «трупоедства», который присутствует в так называемой «антивоенной» поэзии периода СВО.

* * *

Алексей Безлетов – собирательный персонаж постсоветского либерала. Его прототипом является литературный критик Евгений Ермолин.

Он родился в Архангельской области. Отец – моряк, поэт Анатолий Навагин. Мать, Нина Ермолина, – фельдшер. Учился в Архангельске, потом на факультете журналистики МГУ, сблизился с Игорем Виноградовым – будущим главным редактором журнала «Континент». Жил и работал в Ярославле, Москве.

В нулевые на Форумах молодых писателей в Липках вёл семинар критики в качестве заместителя главного редактора журнала «Континент». Там и состоялись пересечения с Захаром Прилепиным, которого Ермолин приметил сразу после публикации романа «Патологии» в петрозаводском журнале «Север».

По итогам липкинских форумов издавались сборники «Новые писатели» с произведениями лучших форумчан. В них неизменно выходили и статьи Ермолина как критика, опекающего молодую поросль.

Так, во втором выпуске «Новых писателей» (2004 год) была опубликована статья критика «Литература и свобода», в которой можно отыскать формулы будущих безлетовских сентенций о России, перешедшей в ментальное измерение:

«Россия – пространство духа».

«Россия – сублимация культуры Запада, её специфический экстракт в аспекте не жизненной формы, а ищущего духа».

«Россия всё больше становится не страной, не государством, а состоянием сознания, личностным способом бытия, творческим процессом. Реально уже сейчас русское пространство – почти исключительно ментальное. Россия уже не страна, не государство, а состояние сознания. Мы носим её в себе».

Мировоззрение Тишина и «союзников» диаметрально противоположно этому.

Вспоминая в Риге Негатива, Тишин понял, что «чувство внутреннего достоинства» было самым главным в его характере. Оно основывалось на том, что «однажды в их общий кодекс нормальных, неделимых пацанских понятий когда-то вошло такое слово как “Родина”. Это всё и решило». Это было и отличительной чертой союзников, что делало их цельными с «удивительно ясным» чувством своего достоинства.

Что мог бы на конструкции «носителя» русского духа ответить Саша Тишин? Видимо,