У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

В главе «О торговле» магистрату предписывалось наблюдать за «пропорциональным ограничением жалованья работникам (workmen and labourers)». Мы видели, как это делалось. Но только благим пожеланием звучали слова той же главы, где говорилось, что залогом займа не должны служить вещи первой необходимости и заимодавец не должен брать в залог все, что ему приглянется; что не следует повышать под каким-нибудь предлогом сумму долга, если вещь была одолжена бедняку; благим пожеланием, потому что никаких мер ответственности заимодавца за нарушение рекомендаций по предусматривалось.

Сервенты упоминались в кодексе только один раз: когда речь шла об освобождении сервента от службы хозяину, который нанес ему увечье. Казалось бы, статья, благоприятствовавшая сервентам. Но она же означала, кроме упомянутого случая, что сервент — в полной власти хозяина. И что значит увечье? Случайно нанесенное или результат побоев? Не указывалась дальнейшая судьба сервента, отнятого у хозяина. Освобождали полностью, передавали другому хозяину, использовали на общественных работах? Да и легко ли было доказать сервенту свою правоту суду хозяев?

Статьи кодекса, предписывавшие магистрату и властям поселков контролировать уровень цен, как уже объяснялось, — результат специфического развития буржуазных отношений в условиях колонии, где и богатые могли испытывать нужду во многих, порой самых необходимых вещах.

Глава «О преступлениях» — длинный свод жесточайших кар за грехи-преступления и преступления-грехи[312]. Смертью следовало наказывать за богохульство, идолопоклонство, колдовство и общение с колдунами, за ереси, клятвопреступления, пренебрежение субботой (воскресеньем), государственную измену, оскорбление членов магистрата, мятеж, неподчинение родителям, супружескую измену, кровосмесительство, половые извращения, изнасилование, лжесвидетельства, убийства, похищение людей. Только часть этих преступлений при смягчающих вину обстоятельствах могла наказываться не столь строго (высылка, тюрьма и т. д.). Примечательно, что распутство женщин и девушек предписывалось карать строже, чем распутство мужчин и юношей; специальная статья предусматривала смерть за убийство мужа женой — отражение неравноправного положения женщины.

В главе «О судопроизводстве» говорилось о праве на отвод судей, предписывалось учреждение суда присяжных, избираемых горожанами. Магистрат был обязан контролировать исполнение приговора — во избежание злоупотреблений. Бичевание ограничивалось 40 ударами при обязательном наблюдении, чтобы наказуемый не подвергался при этом издевательствам и наказание не превращалось в садизм. Фримена нельзя было арестовать без полной убежденности в совершенном преступлении, по крайней мере без достаточно убедительных подозрений. При аресте следовало предъявлять обвинение и должным образом проводить судебное разбирательство. Так в библейской оболочке «правосудия по Моисею» обозначались первые контуры буржуазного законодательства Массачусетса о свободе личности. К тому, что проектировал Коттон, позже прибавятся реальные меры к введению такого законодательства, меры, подобные тем, которые привели к изданию в Англии Habeas Corpus Act (1679 г.).

После сказанного в предшествующих главах о законодательной деятельности магистрата и собрания, а также об «Образце церковного и гражданского управления» нам остается сделать по поводу нового «Образца» лишь несколько замечаний. Он заканчивался обычными для такого случая словами: «Ибо Господь — судия наш, Господь — законодатель наш, Господь — царь наш; он спасет нас» (Исайя, XXXIII, 22), — словами, которые составляли дух проекта[313]. Точкой отправления было суровое «Пятикнижье» Моисея; назначением — узаконить режим аристократической теократии, возникший на базе становления буржуазных отношений в Массачусетсе.

Почему же не стали обсуждать, а следовательно, отвергли кодекс Коттона?

В нем было слишком много от древнееврейского законодательства: двойная доля наследства старшему сыну; нежелательность для «Бога Израиля» «отчуждения земель одного колена в пользу другого» (земельных участков при переселении из одного поселка в другой); казнь животного, убившего человека, а также и хозяина этого животного, если он не принимал нужных мер, зная норов своего животного, и т. д. Ио не это было главным. Как и первый «Образец», второй слишком откровенно провозглашал принципы автократии и теократии, слишком явно был пропитан духом «аристократизма». А утверждаться «Образец правосудия» должен был в условиях, когда начавшиеся религиозные споры скрывали растущую оппозицию автократии и теократии бесконтрольному господству магистрата в общественной и экономической жизни колонии. Хотя «аристократы», как обычно делают все «аристократы», именовали оппозиционеров «необузданной толпой», «невеждами» и «неучами», они отдавали себе отчет в том, что выступить с кодексом Коттона в этот момент означало насторожить даже тех, кого еще не разбудила «дробь барабанов». Тем более что октябрьское собрание не предотвратило опасности, которую видели в антиномии члены магистрата и священники.

Бостонская церковь бурлила. Сторонники Хатчинсон поговаривали об отстранении Вильсона и избрании Вилрайта вторым проповедником. На собрании конгрегации 30 октября 1636 г. (У, I, 196–197)[314] «один из членов церкви» (судя по всему — Уинтроп) энергично возражал против такого намерения: в церкви достаточно священников, а делать проповедником человека, еще мало известного, с нечеткими воззрениями, — значит заведомо нарушать так долго царивший в ней мир[315]. В споре участвовал Вейн, поддержавший кандидатуру Вилрайта. О достоинствах Вилрайта высоко отзывался Коттон и заявил об особом для себя удовольствии «жить под руководством такого священника». Тем не менее он не советовал избирать Вилрайта, полагая, что тот способен вызвать «сомнительные диспуты». Выборы не состоялись. Вилрайту посулили возможность запять пост священника в Брейнтри (бывший Мэрримаунт, Маунт Уоллстоун, будущий Куинси), где создавалась новая церковь (У, I, 197).

Некоторые «братья» сочли отмену выборов неправомерной, а характеристики, которые давали Вилрайту его противники, оскорбительными. Расходясь с собрания да и позже они горячо выражали свое неудовольствие. Поэтому на другой день вышеупомянутый «член церкви», т. е. Уинтроп, выступил с большой речью. Он оправдывал свое поведение, но развивал, смягчив их, прежние доводы. «Никто не ответил ему» (У, I, 199). Не подготовились? Затаились? Собирали силы?

Не об этом ли моменте вспоминал Джонсон, указывая на рост числа «зловредных лиц», которые «составили из своих сторонников большую партию» и подвергали сомнению «чистую и непорочную истину, сообщаемую людям священниками»?[316] Гнев Джонсона легко понять. Ведь «партия» антиномистов считала в своих рядах не только тех, кого он называл «невеждами и неучами», не только «отбившихся от рук женщин», по и священника Вилрайта, отчасти даже Коттона (вспомним собрание 25 октября). И к тому же 17 ноября «губернатор Вейн, мудрый и благочестивый джентльмен, поддержал мнение Коттона и многих других о проникновении в верующего самого Святого духа (the person of the Holy Gost) и пошел дальше других, утверждая возможность личного союза (a personal union) со Святым духом» (У, 1,201).

К счастью для ортодоксов[317], Вейн получил сообщение из Англии о необходимости вернуться туда для урегулирования своих имущественных дел. На совещании, где обсуждался этот вопрос, члены магистрата внешне огорчились «из-за потери такого губернатора» в момент «такой опасности», но легко согласились отпустить Вейпа. Сразу