Большая игра - Питер Хопкирк

с Бухарой, но на самом деле его надлежит связывать с Кабулом. Именно со столицей Афганистана и правителем страны столь фатально переплелась его судьба. В свой первый приезд весной 1832 года он влюбился в этот город, который уподоблял раю: многочисленные сады, изобилующие плодовыми деревьями и певчими птицами, напоминали об Англии. «Там были персики, сливы, абрикосы, груши, яблоки, айва, вишни, грецкие орехи, тутовые ягоды, гранаты и виноград, — писал он, — и все это росло в одном саду. Еще там были соловьи, черные дрозды, голуби… почти на каждом дереве сидели болтливые сороки». Бернс так восхищался пением местных соловьев, что позднее афганский друг привез ему одного в Индию. Прозванный «соловьем с тысячью песен», тот пел так громко ночи напролет, что его клетку приходилось убирать подальше, чтобы можно было заснуть.

У Бернса с самого начала установились хорошие отношения с Достом Мухаммедом. Англичанин, который всем сообщал, что возвращается домой через Кабул и Бухару, привез важные рекомендательные письма к афганскому властителю и очень скоро был приглашен в королевский дворец, находившийся внутри Бала-Хиссара, могучей крепости, возвышавшейся над столицей. В противоположность своему соседу и врагу Ранджиту Сингху Дост Мухаммед оказался человеком крайне скромных потребностей и вместе с Бернсом восседал, скрестив ноги, на ковре в комнате, лишенной всякой обстановки.

Подобно всем афганским принцам, Дост Мухаммед почти с самого рождения обучался искусству интриг и предательства. Кроме того, он обладал и другими, еще более коварными качествами, унаследованными от матери-персиянки. Все это позволило ему переиграть в борьбе за кабульский трон своих старших братьев, а затем последовало свержение и изгнание шаха Шуджи, укрывшегося в Ладхиане. В 1826 году он взошел на трон. Не умея ни читать, ни писать, Дост Мухаммед быстро изыскал способ восполнить это упущение, а одновременно занялся восстановлением порядка и процветания в своих новых владениях. На Бернса со спутниками произвели немалое впечатление его достижения за минувшие шесть лет в столь неспокойной стране.

«Слава Доста Мухаммеда, — сообщал Бернс, — становилась известной любому путнику задолго до того, как он попадал на территорию страны, и никто не мог лучше по характеру соответствовать занимаемому положению. Справедливость этого вождя неизменно восхвалялась всеми слоями общества. Крестьяне радовались отсутствию тирании, горожане — безопасности своих жилищ и строгому соблюдению городских правил, купцы ценили беспристрастность решений и защиту их собственности». Властитель, писал в заключение Бернс, не может получить более высокой похвалы. Впрочем, молодой кашмирец Мохан Лал, член экспедиции, не разделял всеобщего восхищения добродетелями правителя Афганистана; позднее он отмечал, что тот «благоразумен и мудр в управлении и способен командовать на поле боя, но настолько же сведущ в искусстве предательства, жестокости, убийства и обмана».

Приветствуя Бернса при первой встрече, Дост Мухаммед заявил, что сам прежде не был знаком с англичанами, однако слышал, как другие хорошо отзывались о них обоих и об их народе. В неуемной жажде знаний о мире вокруг и о том, как обстоят дела за пределами страны, он буквально засыпал Бернса вопросами. Он хотел знать о Европе все: сколько там держав, как они предотвращают попытки соседних государств их захватить и так далее. Вопросов было столько, причем самых разных, что Бернс вскоре сбился со счета. Эти вопросы касались законов, сбора налогов, европейских правил набора в армию (шах слышал, что русские используют воинскую повинность) и даже приютов для сирот. Еще он хотел знать, имеются ли у англичан какие-то планы относительно Афганистана, причем, спрашивая об этом, пристально смотрел Бернсу в глаза. Зная о том, что Ранджит Сингх использует для обучения и модернизации своей армии европейских офицеров, он даже предложил Бернсу, офицеру Ост-Индской компании, возглавить местную армию. «Двенадцать тысяч лошадей и двадцать орудий будут в вашем распоряжении», — пообещал он; когда же Бернс вежливо отклонил такую честь, шах попросил порекомендовать другого офицера.

Дост Мухаммед не пытался скрывать свое недовольство могущественным и невежественным соседом-сикхом: он спросил Бернса, не понадобится ли англичанам его помощь, чтобы свергнуть того с трона. Предложение выглядело крайне неуместным, поскольку отстранение от власти дружественного Ранджита было последним, чего желали бы в Лондоне или Калькутте. Источником беспокойства в обоих столицах служили не сикхи, а как раз неуправляемые афганцы. Всего семьдесят пять лет назад они лавиной обрушились с Хайберского перевала, захватили Дели, а потом с триумфом вернулись домой, увозя все сокровища, которые сумели унести. Поблагодарив Доста Мухаммеда за предложение, Бернс признал, что британское правительство заключило с Ранджитом долгосрочный договор и не может себе позволить плохих отношений со столь могущественным соседом. Будучи офицером-политиком, Бернс понимал, что в действительности Калькутта нуждается в наличии на ее наиболее уязвимой границе не двух враждующих соперников, а сильных и стабильных, дружественно настроенных к Англии союзников, способных выступить заслоном против вторжения. Однако его послали для того, чтобы доложить о настроениях этих правителей, а не для того, чтобы их мирить. Это случится позднее, когда остро встанет вопрос, кого из нескольких вождей, притязающих на трон объединенного Афганистана, должна поддержать Великобритания. Конолли выступал в поддержку Камран-шаха — возможно, потому, что он считал недопустимым захват Герата персами (то есть фактически русскими). Вне сомнений, у Бернса сложилось совершенно твердое мнение относительно его кандидата. Он считал, что Великобритания должна поддержать Доста Мухаммеда и помочь тому удержаться на троне, так как он единственный способен объединить этот воинственный народ.

Бернс и его отряд с превеликим удовольствием остались бы в этом изумительном городе подольше, распивая чаи и болтая со своими афганскими друзьями, но их ждало путешествие в Бухару. После прощальной встречи с Достом Мухаммедом, затянувшейся далеко за полночь, они двинулись на север, в сторону перевалов Гиндукуша; дальше лежали Балх, Окс и, наконец, Бухара. Едва покинули земли Доста Мухаммеда, как начался самый опасный участок пути, и всем постоянно вспоминалась печальная участь, постигшая Муркрофта и двух его спутников всего семь лет назад. Когда достигли прежде великого, но уже обратившегося в руины города Балх, то решили обязательно найти могилы этих людей и выразить им дань уважения.

Первой, в нескольких милях от соседней деревни, отыскали могилу Джорджа Требека, который скончался последним из группы Муркрофта. На надгробии под тутовым деревом не было никакой надписи. «Похоронив двоих своих европейских товарищей по странствиям, — писал Бернс, — он постепенно слабел и после четырех месяцев страданий скончался в далекой стране, без друзей, без помощи, без утешения». Затем нашлись могилы Муркрофта и Гатри, похороненных рядом возле глинобитной стены за стенами Балха. Так как они были христианами, местные жители настояли, чтобы на их могилах не было