Порука - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— Кушайте, — сказала она, ставя тарелку на тумбочку и садясь сама на стул. — Чай остыл, так я вам молочка принесла.　

И хотя она говорила очень тихо и как-будто спокойно, черные глаза ее на бледном лице лихорадочно горели. Такие вот глаза уже однажды Лена видела. «Это же Вика!» — вздрогнула она, пораженная своим открытием, но вовремя сдержалась, больно закусив верхнюю губу.　

— Кушайте.　

— Спасибо. Уже не хочется.　

— Я от чистого сердца, Лена…　

— Не сомневаюсь.　

— У меня нет зла к вам. За то горе, что вы причинили мне, бог вас уже наказал.　

— Я не верю в бога.　

— В кого же вы тогда верите?　

— В людей.　

— Вы разве не видите, как они норовят подставить ножку друг другу…　

— Бывает иногда и такое.　

— Из-за вас я выплакала реку слез.　

— Простите меня, Вика…　

— Какое может быть прощение, если вы крадете у ребенка его отца.　

— У какого ребенка?　

— Он у меня уже бьется под сердцем.　

Лена зажмурилась, чувствуя, что она стремительно проваливается в чернильную черноту, и вдруг в бездонной глубине блеснул свет, вырывая из мрака серые холодные ступеньки.　

— А-а-ай! — крикнула она.　

— Что случилось? — подхватилась на кровати сухонькая старушка. — Помогите же ей, сестра.　

Вика схватила флакончик с нашатырным спиртом, который стоял на тумбочке, и поднесла его к лицу больной. Придя в сознание, Лена увидела Вику, застывшую с флаконом в руке, и громко произнесла:　

— Уйдите!　

5

На пятиминутке разгорелись споры: одни откровенно осуждали Вику, другие старались смягчить ее вину.　

— Медик в любом случае должен заботиться о здоровье больного, — запальчиво говорила сестра с густой челкой, недавно пришедшая в больницу. — А как поступила Гаева? Она довела тяжелобольную до обморока.　

— Конечно, Вика неправа, — рассудительно заметила врач-невропатолог, полная женщина с близорукими глазами. — Но ее тоже надо понять: она печется не только о себе, сколько о своем будущем ребенке..　

Вика сидела, облокотившись на матово-белый столик, в котором хранились разные лекарства, и ее худые плечи вздрагивали от еле сдерживаемых рыданий. За пятилетний срок работы в больнице ее впервые осуждали… Наверно, выговор объявят, а за что? Ведь не хотела она сделать больной плохо, просто думала обратиться к ее совести и чести. А вышло, что виновата, и все сотрудники, даже Петр Петрович, так или иначе признают ее виноватой.　

— Виквея Станиславна заслуживает строгого наказания, — сказал в заключение хирург. — Но, учитывая долгую и добросовестную ее работу, ограничимся обсуждением. Что же касается больной Озерской, то без моего разрешения никому свидания с ней не давать.　

Петр Петрович сел и вытирал вспотевший лоб, вспомнил, что увидеть Лену хотят многие: адвокат, который каждый день маячит в приемной, следователь из милиции, рабочие завода… Но ничего не поделаешь — пока придется всем отказывать: состояние больной тяжелое.　

Хирург не преувеличивал: Лене было очень плохо. Лицо ее стало землисто-серым, глаза плотно закрыты.　

— Эта ночная сестрица что-то сделала девчонке, — шептались женщины в палате.　

— На поправку было пошла, сердешная, а сейчас опять…　

— Это так сестрице не пройдет. У Лены есть знакомый адвокат.　

— Адвокат? — громко переспросила какая-то больная. На нее зашикали, и разговор перешел на шепот.　

Но до сознания больной, будто сквозь толстую стену, дошло это слово. Вот пришел бы он к ней, Лешенька… Но нет, не придет: обидела она его. Одна, совсем одна, и неоткуда ждать помощи. Лоб и щеки горели, и няня то и дело сменяла больной холодный компресс. Лена бредила, выкрикивая непонятные слова. Днем ей бывало легче, но она по-прежнему оставалась безучастной ко всему, почти ничего не ела. С ней пытались разговаривать — она ничего не отвечала. Тогда Петр Петрович спросил, есть ли у нее какие-нибудь желания.　

— Позовите Алексея Алексеевича, — коротко произнесла она, не открывая глаз.　

Лучистые морщины вокруг глаз хирурга озадаченно насупились, но он сказал:　

— Мы позовем его, только ты, Лена, будь умницей.　

— Буду.　

Алексея Алексеевича разыскали по телефону.　

— Сейчас приеду, — сказал адвокат в ответ.　

В последний раз он видел Лену здоровой и бодрой, а тут перед ним была умирающая с отрешенным лицом, которая заботилась лишь об одном, чтобы он подготовил к неизбежному ее тетку — Варвару Ивановну.　

— Поедем домой, — решительно предложил Алексей Алексеевич и попытался взять ее за руку, но Лена спрятала руку под одеяло.　

Алексей Алексеевич горячо убеждал ее, но она будто не слышала его и не проронила ни одного слова.　

В кабинете хирурга адвокат, такой смирный и послушный раньше, вдруг взорвался.　

— Вы сделали ее затворницей, Петр Петрович, — потрясал он руками. — Она у вас зачахла, и я немедленно, слышите, немедленно увожу ее домой…　

Петр Петрович был так удивлен перемене, происшедшей с Алексеем Алексеевичем, что даже не пытался ему возражать.　

— Разве вы не видите, что она сдается без борьбы, что для нее смерть — избавление от всех страданий… Вы лечите тело, доктор, а вот о душе забыли совершенно и оградили больную от внешнего мира, где жизнь бьет ключом… Поэтому и не пытайтесь возражать, я забираю ее домой…　

— Она не транспортабельна, — наконец возразил Петр Петрович. — Ей перевязки нужно делать.　

— Дома сделаем! Еще лучше, чем здесь!　

— Алексей Алексеевич, будьте благоразумны, успокойтесь… И поймите, что ваши предложения невыполнимы.　

— Значит, все оставить так, как есть?　

— Сегодня созовем консилиум…　

— А я созову ребят, сюда придет весь завод.　

— Целый завод, пожалуй, многовато, — улыбнулся Петр Петрович. — Но тем, с которыми она работала, кроме, конечно, бригадира Гаева, можно будет изредка приходить.　

Лена, естественно, ничего не знала о состоявшемся разговоре. Но ее все-таки удивило появление в палате ребят из цеха. Первым навестил Игорь Вильчицкий. Он принес ранние весенние цветы подснежники, передал привет от сварщиков, пожелал больной быстрой поправки. Лена все слышала, отлично поняла, но глаз так и не открыла. Потом пришел Володя, грустный, подавленный, совершенно на себя не похожий. Он сидел тихо и лишь сморкался в платок. «Почему он такой? — думала Лена. — Куда девалась его веселость?»　

— Расскажи мне что-нибудь, Володенька, — неожиданно попросила она.　

Он вздрогнул, приподнял голову и, всхлипнув, выпалил:　

— Наташа Скворцова замуж вышла.　

— Да ну?　

— Ходит добрая, радостная. Совсем такая, как предсказывал Матвей Сергеевич. «Выйдет Наташа замуж, — говорил он, — и мы ее не узнаем». И точно — не узнаем…　

— За кого же вышла?　

— В производственном отделе есть техник Черных Вася… Знаешь его?　

— Не знаю.　

— Так вот за него вышла.　

— Передай Наташе, что я желаю ей счастья.　

— Сама ей скажешь. Она собирается к тебе с мужем.　

— Не может быть.　

— Да! — хлопнул себя по лбу Володя. — Дядю Гришу знаешь? Ну, того