Порука - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

на лестнице не на шутку встревожило прокурора Андреева: очень было похоже на месть валютчиков, например, Зеленой шляпы, личность которой никак не удается установить… Лена на днях должна была выехать в Москву на очную ставку с главарем валютчиков — Крамером, Григорием Борисовичем, как он отрекомендовался ей в поезде. И вот все сорвалось — девушка попала в больницу в тяжелейшем состоянии. Как тут было не предположить о злонамеренном покушении на ее жизнь. На ноги был поднят весь уголовный розыск города, и его усилия принесли неожиданный результат: нападение на Озерскую совершил подросток Тишкин, не имеющий никакого отношения к валютчикам. Но и эта, казавшаяся вполне достоверной, версия продержалась недолго. Заявление Гаева опровергло ее. Прокурор чувствовал, что в мелко исписанных листках правда.　

Надо было во всем разбираться самому, положиться только на следователя он не мог. Тем более, что Рыжов еще совсем юнец, и его сумел обхитрить подросток. Если бы Гаев не сознался по своей доброй воле, не миновать конфуза… Андреев снял трубку, набрал номер. Он уже дважды опрашивал Петра Петровича, но тот был на операции и не мог подойти к телефону. Наконец хирург взял трубку.　

— Как здоровье Лены Озерской? — спросил прокурор.　

— Совсем неважное, — напрямик ответил Петр Петрович и, помолчав секунду, объяснил: — Ей было лучше, но потом внезапно наступило ухудшение.　

— В чем же причина?　

— У нее побывали бригадир с завода Гаев и его жена. По-моему, они-то и повлияли отрицательно на больную.　

— Но я тоже хочу навестить ее.　

— Исключено, Роман Маркович.　

— Когда же будет можно?　

— Я вам тогда позвоню.　

Положив трубку, прокурор стал думать о том, что делать дальше. Вызвать и допросить Гаева? Но это уже должен сделать Рыжов. Из заявления Гаева было видно, что он не хотел зла Озерской. Допустим, Гаев говорит правду: он не толкнул Озерскую, а лишь отстранился от нее. Предположим, здесь простая случайность. Но Гаев видел, как упала Озерская. Этого он сам не отрицает. Почему же тогда убежал?　

В уголовном кодексе есть статья об ответственности за оставление человека в беспомощном состоянии. Прокурор смутно помнил эту статью еще с институтской скамьи, на практике ему не приходилось ее применять. Он подошел к столу, из стопки книг, аккуратно уложенных рядом с письменным прибором, выбрал одну в темно-синей обложке. Полистав кодекс, нашел нужную, 111-ю статью и принялся читать вслух:　

— «Неоказание помощи лицу, находящемуся в опасном для жизни положении… исправительные работы на срок до шести месяцев или общественное порицание». Слабовато. Совсем слабо. Женщина лежит на ступеньках с проломленной головой, а тот, кто может помочь, трусливо удирает во все лопатки.　

Прокурор положил на место кодекс, опять подошел к окну.　

Грязный снег и промерзлые стволы акаций навевали тоску. Андреев меланхолически постучал пальцами по оконному переплету, затем подошел к телефону, набрал номер.　

— Товарищ Рыжов? Вы можете зайти ко мне с делом?.. — он запнулся, не зная, как назвать это дело. — Ну, с тем, по которому проходит потерпевшая Озерская… Буду ждать.　

Прокурор опустил телефонную трубку на рычаг. Может быть, Рыжову не под силу это дело и его передать Хмаре?　

Но сможет ли он быть объективным? Еще недавно ему не терпелось взять ее под стражу, и если бы не Варвара Ивановна… Впрочем, будь Озерская под стражей, голова осталась бы у нее целой. Андреев поймал себя на мысли, что именно так сказал бы Хмара. Озерскую незачем было брать под стражу. И то, что случилось с ней, вряд ли нужно связывать с ее прошлым.　

Дверь открылась, и в кабинет вошел лейтенант милиции. Ловко щелкнул каблуками и, поднеся руку к козырьку фуражки, бойко доложил:　

— По вашему приказанию, товарищ младший советник юстиции…　

— Очень хорошо, что явились, — перебил прокурор и, кивнув на стул, сказал: — Садитесь и рассказывайте.　

Рыжов, щелкнув замками коричневого из толстой кожи портфеля, достал дело — стопку не подшитых бумаг в обложке — и, взвесив их на руке, положил перед прокурором.　

— Тут пока еще очень мало, — поспешно предупредил лейтенант, будто боялся, что прокурор станет читать материалы следствия.　

Андреев придвинул к себе материалы дела и, не открывая их, спросил:　

— Что вам мешает выяснить больше?　

— Я не могу допросить потерпевшую.　

— Зачем?　

— На лестнице было двое. Если верить Гаеву, то все произошло совсем случайно.　

— Допустим, потерпевшая подтвердит его показания?　

— Тогда я просто не знаю как быть… Наверное, уголовное преследование придется прекратить.　

— А если бы потерпевшая в результате этого случая погибла?　

— Зачем все так усложнять?　

— Озерская в тяжелейшем состоянии. Я только что звонил в больницу.　

Рыжов снял фуражку, положил ее себе на колени и, усиленно моргая черными, будто подведенными, ресницами сказал:　

— Понимаю, товарищ младший советник… И постараюсь докопаться до сути.　

— Вот этого от вас я и хотел, — удовлетворенно произнес прокурор и отодвинул от себя папку. — Можете идти.　

Но Рыжов продолжал сидеть.　

— У меня к вам еще один вопрос, — сказал он и виновато потупил глаза. — Как быть с Тишкиным?　

Прокурор удивленно глянул на лейтенанта.　

— И кражи отпали?　

— Не-е. Они подтвердились. Но ребята с завода просят отдать Тишкина в бригаду. Мы, говорят, из него человека сделаем…　

— Вот как! А Тишкин как на это смотрит?　

— Он желает в трудовую колонию для несовершеннолетних. Там, говорит, веселее: строем ходят, песни поют и в футбол играют, а вечером кино либо концерт… И потом о еде никаких забот: кормят строго по часам.　

— Выходит, в бригаде ему будет хуже?　

— По его понятиям — да.　

— Тогда пусть идет в бригаду. Там есть Володя Данченко…　

— Я его знаю.　

— Вот к нему и прикрепите. И, кроме того, сами возьмите личное шефство над парнем. Надеюсь, на этот раз ему не удастся провести вас?　

Следователь густо покраснел.　

4

Что привело Лену на больничную койку, какие причины? Рыжов терпеливо искал ту трудноуловимую суть, которую он пообещал прокурору найти. Допрашивал все новых и новых свидетелей. Но истина не приближалась, а тонула в хаосе предположений и домыслов, заведомо неправильных, категоричных суждений. Вика, не стесняясь, утверждала, что Озерская — женщина легкого поведения, к тому же воровка, и поэтому у нее нет ни совести, ни чести. Рыжов предупредил ее об ответственности за дачу ложных показаний, попросил говорить правду, но ничто не действовало: Вика не жалела черных красок для обрисовки соперницы.　

К концу допроса она разрыдалась, и следователь с состраданием смотрел на ее большой вздрагивающий живот, негодуя в душе: «И зачем только это Озерская лезет в чужую семью»!».　

Однако негодование Рыжова вскоре угасло. На заводе о Лене отзывались