Порука - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

деревьях. Он окинул взглядом стройные ряды яблонь, угадывая название каждой из них. «Ранет, Белый налив, Антоновка, — удовлетворенно произносил он, гладя шершавые стволы рукой. — Сад молодой, и если уродит, яблок будет тьма».　

Он тщательно, по-хозяйски сгребал опавшие листья и сухой бурьян в кучки и поджигал их; стоял сизый горьковатый дым, окутавший туманной пеленой сад. Уже давно стемнело, но Аркадий не уходил из сада, сидел около потрескивающего дымного костра, шевелил жаркие угли палкой, взбивая яркие искры. Никто не подошел к нему, не поинтересовался его работой. Подворье будто вымерло. И от этого еще тоскливее было на душе. Пусть Лена не желает о нем ничего знать. Но Вика? Разве она не понимает, ради кого он трудится в саду?　

Теперь, когда она не обращает на него внимания, порою очень хочется услышать от нее ласковое словцо. Но не тут-то было: смотрит, словно звереныш, своими черно-серыми бусинками. Как к ней подступиться?　

Остались сырые листья и бурьян, они плохо горели. Откуда-то потянуло холодом. Аркадий встал, отряхнулся. «Как бы там ни было, а в дом идти надо», — подумал он».　

2

В комнатах было темно — экономили электроэнергию, и Аркадий, которого уже давно никто не встречал, не зажигая свет, разделся в прихожей и, осторожно ступая, вошел в кухню. Из боковушки послышались приглушенные стоны и причитания, и он остановился как вкопанный.　

— Боженька родненький, ты один у меня на свете, с кем я могу поделиться… Только ты видишь мое горюшко: никому я стала не нужная, и ребеночек мой не нужный. Он стучит уже ножками, а мне страшно… Других мужья в роддом отвезут, а я поеду сама, других с цветами встречают, а меня никто не встретит… Боженька родненький, боженька милосердный, помилуй меня и спаси! Прошу тебя слезно! Я всю жизнь буду тебе молиться! Только тебе одному…　

«Что же это получается? — с ужасом спросил себя Аркадий. — Неужели Вика — богомолка?»　

— Святой крепкий, святой бессмертный, помилуй меня!　

Аркадий щелкнул выключателем, решительно открыл дверь и шагнул в боковушку. Под иконами тускло светила лампада. Спертый запах горелого масла и плесени остановил его на пороге. Вика лежала ниц, распластав руки на полу, и ее худенькое тело судорожно вздрагивало.　

— Что ты делаешь, Вика? Встань!　

— Боженька милостивый, образумь нашего папочку! Отвороти его лицо от разлучницы! Боженька! Боженька!..　

Голос у нее был хриплый, надорванный: видно, уже давно она причитала тут… «Так и рассудка лишиться недолго», — подумал Аркадий и взял Вику за плечи.　

— Не трогай меня! — визгливо закричала она. — Уйди, нечистая сила! Скройся с глаз моих!　

— Не строй из себя юродивую.　

— Нехристь ты! Безбожник!　

— И откуда ты слов таких набралась?　

— Не твое дело!　

— У тебя, Вика, среднее образование, ты комсомолкой была… Зачем же ведешь себя, будто кликуша?　

— Ты меня сделал такой! Ты!.. — в исступлении крикнула она и, сбросив его руки, вскочила на ноги.　

Лицо ее было искажено болью и отчаянием, губы, как в ознобе, часто подергивались. «Если оставить одну, пропадет», — подумал Аркадий и привлек ее к себе.　

— Я постараюсь исправиться, Снежинка. Но и ты постарайся! Выбрось из головы весь этот дурман! — он обвел глазами темную келью, увидел отрешенные сухие лица на иконах, решительно взял Вику за плечо и вывел ее из боковушки.　

— И не смей больше заходить сюда! — строго приказал он.　

— Там мой отец. Он у меня один защитник, — подняла она бледное заплаканное лицо.　

— Твой отец герой, и ему не место среди икон.　

— Не трогай! — вскрикнула Вика, метнувшись к двери в боковушку.　

— Ну, ладно, — миролюбиво произнес Аркадий. — Я и не думал трогать.　

3

Пока выполнялись формальности, Тишкин со скучающим видом сидел на деревянном отполированном посетителями диване.　

— Тебе доверие оказывают, — нравоучительно говорил дежурный капитан милиции с красной повязкой на рукаве. — И ты должен оправдать это доверие честной работой на заводе.　

— Там увидим, — небрежно сказал Тишкин, рассматривая свои растопыренные пальцы, — как мне будут доверять.　

— Тебе уже сейчас доверяют, раз берут в свой коллектив.　

— Я не просил. И коллектив мне вообще-то без надобности.　

— Взять бы лозину да по мягкому месту тебя.　

— В милиции, товарищ капитан, лозины не положены.　

— А ты грамотный…　

— Милиция выучила. Как попадешься, так сразу же разъясняют права.　

— Да-а, — неопределенно протянул капитан и подал Тишкину бумагу. — Это справка об освобождении, по ней паспорт получишь.　

Тишкин быстро сунул в карман справку и живо спросил:　

— Можно удалиться?　

— Подожди, хлопец, — предостерегающе поднял руку капитан. — За тобой придут.　

Тишкин недовольно шмыгнул носом и, поеживаясь, засунул руки в обтрепанные рукава пальто.　

Пришел за ним Аркадий Гаев.　

— Я из бригады сварщиков, — представился он. — Пойдем со мной.　

— Куда? — спросил Тишкин, приподнимая левую бровь и явно не собираясь вставать.　

— В общежитие.　

— А потом?　

— На завод.　

— Что я там буду делать?　

— Для начала поработаешь слесарем-прихватчиком.　

— Прихватчиком? — вскочил Тишкин. — Это, как в милиции: кого-нибудь прихватить на горячем деле? — шутливо спросил он.　

— А что, давай к нам в милицию, — также шутливо　

предложил дежурный.　

— Не возьмут, — угасшим голосом сказал Тишкин. — Анкета на всю жизнь испорчена. Уже судимость есть, и вот вторая.　

— Второй не должно быть, — перебил Аркадий.　

— У тебя все впереди, хлопец, — поддержал дежурный. — Ты можешь героем стать, космонавтом.　

— Космонавтом? — протяжно повторил Тишкин, и веснушки на его щеках полезли вверх от улыбки. — Здорово. Представьте себе, что по радио скажут: Тишкин делает сто пятнадцатый виток вокруг Луны.　

— Положим, не Тишкин, а корабль, — уточнил Аркадий.　

— Какая разница, — весело вмешался капитан. — Главное, что вокруг Луны, а может быть, и Марса.　

— До Марса далеко, — серьезно сказал Тишкин.　

— Зато до общежития близко, — напомнил Аркадий, — Пошли.　

— Конечно, идем, — охотно согласился Тишкин и взял бывшего бригадира за руку.　

Рука у паренька была маленькая, и Аркадий ощутил, как что-то горячее ударило в сердце: ему показалось на мгновение, что он ведет не бродягу Тишкина из милиции, а своего ребенка в детский сад.　

4

Круглое розовое лицо и сверкающие белизной ровные зубы Игоря Вильчицкого сразу покорили Тишкина. И поэтому все, что говорил начальник цеха, казалось нужным и дельным. Никаких увещеваний насчет перевоспитания и исправления в его словах не было, говорит с новичком, как с рабочим человеком. И взгляд начальника, теплом проникающий в душу, тоже пришелся по нраву.　

— С горелкой надо обращаться на «вы» и правила безопасности строго выполнять, — втолковывал новичку Вильчицкий. — Тут никакие отступления недопустимы. Однажды наш сварщик пренебрег правилами и чуть не сгорел.　

«В воровском деле то же самое: чуть прохлопал — и тебя за шиворот», — подумал Тишкин и покраснел от своих мыслей. — Начальник