Океаны зерна. Как пшеница изменила мир - Скотт Рейнольдс Нельсон

Каракозова, империи создавали крупные и дорогостоящие разведывательные службы, занимавшиеся чтением романов, памфлетов и статей, написанных критиками империи. Они вскрывали чужие письма, посылали шпионов на встречи, составляли длинные и сложные досье на потенциальных Рахметовых, а также субсидировали контрреволюционные романы таких бывших радикалов, как Федор Достоевский. Секретные службы испытывали на интеллектуалах все более совершенные методы выявления угроз. Кто способен придумать новый вид революционного насилия? Чьи романы и статьи нужно изъять из печати? Кого следует подкупить? На протяжении следующих пятидесяти лет взаимоотношения радикалов и империй напоминали замысловатый танец. Империи разрабатывали специальные стратегии чтения для выявления угроз. Секретные агенты и детективы следили за интеллектуалами и их окружением — интеллигенцией. Европейские писатели превращали выявителей угроз в героев наподобие Шерлока Холмса. Секретные службы следили за радикалами по всему миру, считая себя белыми кровяными тельцами, способными сдержать вирус анархии, цель которого — осуществить апокалиптические миссии, которые анархисты называли пропагандой делом[385].

После 1866 г. апокалипсис стал означать нечто иное. Существует версия, что пророчество о четырех всадниках — это история о нехватке хлеба, поскольку завоевания ведут к войне, высоким ценам на зерно и, наконец, к смерти от голода. Однако к 1850-м гг. страх перед голодом в Европе и Северной Америке уменьшился. Тем не менее апокалиптические угрозы захватили воображение как революционеров, так и империй, стремившихся предотвратить революцию. Различные радикальные группы взяли на вооружение апокалиптический язык как способ мобилизации крестьян, фермеров и рабочих для уничтожения Вавилона. А империям повсюду мерещились всадники, сломанные печати и демонические заговоры.

Между 1848 и 1870-ми годами. Карл Маркс и другие социал-демократы казались меньшей угрозой для империй, чем анархисты, националисты и сельские революционеры. Сообщество радикально настроенных студентов, профессионалов и ремесленников, формированию которого способствовал Маркс и его последователи, казалось редакторам газет и книгоиздателям респектабельным, хотя русский император и его приближенные этих людей презирали. В конце концов это была группа интеллектуалов, которые отвергали национализм, выступали за свободную торговлю и сокращение рабочего дня. Наибольшую опасность представляло их отношение к женщинам. Подобно героям романа «Что делать?», марксисты отвергали традиционную семейную жизнь за ее порабощение женщин. Будучи разнородной и постоянно конфликтующей группой, они внедрились в сообщества рабочего класса, прежде всего в среду квалифицированных рабочих и специалистов. Маркс в своей амбициозной, охватывающих весь мир теории надеялся создать модель мировой экономики, которая решала бы целый ряд проблем: отчужденность рабочих, тиранию мужей, классовую ненависть элит, несостоятельность религии, бедность, жестокость государств и империй, несправедливость детского труда и рабства.

Понимание Марксом мира и будущего проистекало из его понимания парадокса Рикардо. Давид Рикардо, представитель классической школы экономики и член партии вигов, восхищался прогрессом в сфере производства зерна. В 1820-х гг. Рикардо попытался вывести математическую формулу для объяснения этих изменений. Некоторые усовершенствования, такие как более интенсивный севооборот и использование навоза, позволили увеличить урожайность на меньшей площади. Другие улучшения, например, более совершенные плуги и молотилки, уменьшали трудозатраты[386]. Однако Рикардо столкнулся с парадоксом. По его словам, землевладельцы использовали эти нововведения, однако повышение эффективности наносило им коллективный ущерб. Землесберегающие улучшения означали, что для выращивания продовольствия потребуется меньше земли. При прочих равных условиях это приводило к снижению ренты. Трудосберегающая модернизация тоже вредна. Рабочих требовалось меньше, а значит, хозяевам не нужно было занимать деньги, чтобы их нанять, в результате чего снижались процентные ставки (денежная рента в его терминологии). Вот тут-то и возникали проблемы. Улучшения в сельском хозяйстве могли принести краткосрочную выгоду отдельному землевладельцу, но наносили ущерб классу землевладельцев в целом, как арендаторам и кредиторам.

Хотя математические расчеты и вызывают сомнения, Рикардо сделал важное наблюдение. Технические инновации в области сельского хозяйства, хранения и доставки зерна привели к снижению ренты на сельскохозяйственные угодья в Великобритании и большей части Европы после отмены зерновых законов. Впрочем, у теории Рикардо были и свои недостатки, потому что по мере того как после 1845 г. рабочие стекались в города с дешевой пищей, рента снижалась не везде. Например, недвижимость в портах и городах, как правило, дорожала. Экономисты из Либеральной партии, выступавшие за повышение налогов на землю, считали рост арендной платы в городах доказательством того, что в модели Рикардо что-то не так[387].

В то время как другие экономисты отвергали опасения Рикардо, Маркс выстроил целую теорию на основе выявленного им парадокса. Радикальные изменения, улучшавшие жизнь людей, — а они были повсюду — могли мотивировать отдельных землевладельцев и капиталистов. Но в конечном счете, по мнению Маркса, помещики останутся помещиками. Новые технологии угрожали классу рантье, который зарабатывал на ренте. Затем Маркс пришел к весьма любопытному умозаключению: парадокс Рикардо определяет историю человечества. На каждом этапе эволюции общества доминировал определенный тип землевладельцев. В древних обществах это был рабовладелец, при крепостном праве — помещик, при капитализме — капиталист. Производительные силы, согласно Марксу, совершенствовались на каждом этапе поступательного развития общества: древнее рабство превратилось в средневековое крепостное право, которое стало современным капитализмом. Всякий раз, когда производительные силы достигали своего пика, существующие имущественные отношения приобретали деспотичный характер, а катализаторами социальных изменений становились противоречия: восстания рабов, крестьянские бунты, выступления рабочих против работодателей. Если производительные силы — это новые технологии, улучшающие жизнь каждого, то производственные отношения — это иерархия и грабеж (рента), лежащие в основе каждой социальной формы. Как бы то ни было, новое, более высокотехнологичное общество ждало своего часа на протяжении всей истории человечества. Протесты трудящихся приводили к переменам, влекущим за собой крах одного общества и зарождение другого. Последняя социальная форма окончательно устранит необходимость в капиталистах и классе рантье.

Растущее влияние дешевого американского продовольствия в Европе, казалось бы, соответствовало модели Маркса, поскольку новые формы производства и доставки продовольствия действительно обещали избавить человечество от нужды. Примерно после 1860 г. положение рабочих улучшилось во многом благодаря тому, что стоимость хлеба снизилась, и у них появились средства для приобретения большего количества товаров. До самой своей смерти в 1883 г. Маркс был убежден, что снижение ренты (падение нормы прибыли) приведет к кризису. Революционные преобразования, принесшие в Европу дешевую еду, казалось, задавали верный курс. Маркс писал как о Крымской, так и Гражданской войне в Америке, каждую из которых считал победой рационализирующей буржуазии над реакционным классом. Екатерина Великая и Томас Джефферсон, безусловно, имели утопические представления о будущем семейного производства пшеницы, как, впрочем, и Маркс и его последователи. Они рассматривали Гражданскую войну в Америке как великую революционную борьбу праведной, устремленной в будущее буржуазии против укоренившегося полуфеодального класса рабовладельцев. Многие марксисты идеализировали Соединенные Штаты как развивающееся общество семейных ферм