Океаны зерна. Как пшеница изменила мир - Скотт Рейнольдс Нельсон

href="ch2-388.xhtml#id266">[388]. Мало кто осознавал, что самые продуктивные американские пшеничные фермы были огромными поместьями площадью от пятисот до тысячи акров, где во время сбора урожая трудились миллионы сезонных рабочих[389]. Мало кто проводил параллель между захватом земель во время расширения Америки на запад, на территорию индейцев и агрессивным захватом степных земель казахов и калмыков к северу от Черного моря в ходе экспансии России на юг и восток. Мало кому пришло в голову сравнить принудительное переселение и притеснения Российской империей черкесов-мусульман в 1862 г.[390] с «Дорогой слез» — этническими чистками и насильственным переселением индейцев американцами между 1830 и 1850 гг. Маркс признавал разграбление родных земель, называя это «примитивным накоплением капитала», но был склонен идеализировать производство зерна, особенно в своих ранних работах[391].

Маркс и многие марксисты жили в городах и потому мало что знали о сельском хозяйстве. Они понимали, что революция в производстве зерна преобразила равнины России и США, но не смогли предугадать, что тот же процесс вскоре изменит Аргентину, Австралию и Индию. Тем не менее они ощущали витающие в воздухе революционные настроения, принесенные в города дешевым зерном. Снижение цен на продукты питания привлекло семьи фермеров в городские центры и сделало возможной индустриализацию. Европейские города потребления-накопления, где проживали рабочие из разных стран, стали идеальной средой для распространения марксистской мысли. Снижение стоимости жизни после 1860 г. позволило рабочим объединиться в профсоюзы и бороться за сокращение рабочего дня. Для пролетариев Британии и индустриальной Европы период примерно с 1860 по 1890 г. действительно был золотым веком[392]. Сокращение трудового дня дало рабочим время для чтения и помогло создать в городах потребления-накопления класс автодидактов (самоучек). Нормированный рабочий день давал рабочим возможность объединяться в коллективы и видеть, как зарождается новый мир, который не был очередной кровавой империей или государством, основанным на принципе расовой исключительности. Когерентность марксистской теории как модели истории мира и его будущего привлекала демократов, социалистов, утопистов, инженеров и беженцев из разрушенных империй, причем как женщин, так и мужчин. Хотя Маркс и осуждал террор, он предполагал, что для ликвидации изживших себя институтов потребуется катаклизм, и здесь напрашивается аналогия с книгами Даниила, Павла и Откровением. Сама последовательность марксистской теории заставляла хрупкие империи видеть в марксизме экзистенциальную угрозу.

После 1871 г. некоторые из социал-демократов, называвших себя марксистами, стали представлять еще большую угрозу для империй. Капитуляция Луи Наполеона в сентябре 1870 г. в ходе Франко-прусской войны положила конец Второй империи, но не завершила войну. Франция стала республикой, правительство которой выдержало четырехмесячную осаду Парижа. Главной проблемой для Парижа было обеспечение хлебом. Отрезанные прусской армией от сельской местности, парижане столкнулись с той же проблемой, что и древние общества во время осад: где взять зерно? Оставшись без хлеба, парижане были вынуждены есть своих лошадей, животных из зоопарка и даже стремительно сокращающуюся популяцию городских крыс. Французская Третья республика была вынуждена капитулировать под натиском прусских войск в январе 1871 г.

После капитуляции республики война не закончилась, и это стало причиной серьезного раскола в рядах марксистов. Парижская национальная гвардия, радикализованная конфликтом, объединилась с рабочими (мужчинами и женщинами) Парижа и образовала Парижскую коммуну. Они заняли дворец Тюильри и большую часть центра Парижа. Однако Коммуна, контролировавшая столицу, лишенную продовольствия, продержалась недолго. Радикально настроенная национальная гвардия, попав в окружение французских и немецких войск в мае 1871 г., совершила свой последний дерзкий акт вандализма — разрушила Тюильри при помощи жидкой смолы, скипидара и пороха. Всего за неделю после капитуляции тысячи коммунаров были поставлены к стене на кладбище и расстреляны под аплодисменты либералов. Легенда о Коммуне и мученическая смерть коммунаров способствовали формированию новой группы радикальных социал-демократов — последователей Маркса, которые называли себя коммунистами.

Это наследие сохранилось до наших дней. Парвус решил перевезти колонну из сгоревшего Тюильри во двор своего дома в районе Ванзее под Берлином. Разрушенная колонна одновременно символизировала конец французской монархии, мученическую смерть революционеров Коммуны и рождение нового вида политики. Парвус верил, что высокая концентрация талантливых интеллектуалов на мировом капиталистическом рынке может привести к мировой революции и краху империй. Владимир Ленин на смертном одре тоже просил, чтобы его тело завернули в саван из флага французских коммунаров.

Опасные и разрушительные действия российской тайной полиции (которая сначала называлась Третьим отделением, а затем была переименована в Охранное отделение) способствовали развитию радикальных организации, даже тех, которые презирали террор, поскольку каждый критик империи мог быть задержан, сослан или убит. Выжившие радикалы объединились в ячейки и использовали кодовые имена, тайники, секретные сообщения и невидимые чернила. К 1880-м гг. большинство революционеров отказались от терроризма, но длинная апокалиптическая тень анархистов и российских социалистов-революционеров (эсеров) вынудила их уйти в подполье. Они разбились на отдельные ячейки, каждая из которых знала только часть большого плана и лишь некоторых соратников.

Российские империалисты считали всех социал-демократов (коммунистических или иных) угрозой, поскольку они исповедовали доктрину, отвергавшую основы самодержавия и предрекавшую его скорый крах. Из-за постоянной инфильтрации имперских агентов, которые выявляли, арестовывали и либо казнили, либо ссылали российских социал-демократов, последним пришлось выработать уникальный язык, позволявший мгновенно отличить своих от чужих. Этим тайным языком стала специализированная терминология марксизма: противоречия, диалектика, производительные силы, производственные отношения, органическое строение капитала. Регулярные чистки организации с целью выявления шпионов нагнетали тревожное ощущение угрозы, которое могло подорвать основы демократического братства социалистов и усилить тенденцию к защите автономного авангарда.

Ленин считал, что небольшая сплоченная саморазвивающаяся группа интеллигентов должна заниматься просвещением рабочих, постепенно преобразуя их профсоюзное сознание в политическое. Он изложил это в памфлете 1902 г., получившем название знаменитого революционного романа «Что делать?» Интеллектуалы, обладавшие достаточными ресурсами, могли стать «вирусом», способным разрушить империю изнутри и заменить ее рабочим движением, а затем передать бразды правления пролетариям после установления временной диктатуры. Диктатура должна была просуществовать достаточно долго, чтобы удостовериться в том, что аналогично организованное собрание монархистов, владельцев фабрик, генералов или контрреволюционеров не воспользуется нестабильностью, чтобы помешать формированию и развитию рабочего Интернационала. Лев Троцкий выдвинул несколько иную модель выживания революционной ячейки — теорию перманентной революции, утверждая, что международная пролетарская революция может быть успешной лишь при условии постоянного распространения идеологии интернационализма во всех соседних империях. Цель революции — низвержение империи, но для выживания ей необходимо постоянно расширяться.

Коммунистическая модель распространения революции отличалась от анархистской. Марксисты стремились познакомить рабочих с теорией Маркса о том, как прогрессивные производительные силы (такие как динамит, глубоководные порты и пароходы) могут дестабилизировать существующие имущественные отношения, помочь революционерам их разрушить и положить конец империям. Например, Роза