Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

ни улик, а также потому: что, будь Малиновский провокатор, от этого охранка не выиграла бы так, как выиграла наша партия от «Правды» и всего легального аппарата... Малиновский превратился в одно из звеньев длинной и прочной цепи, связывавшей (и притом с разных сторон) нашу нелегальную базу с двумя крупнейшими органами воздействия партии на массы, именно с «Правдой» и с думской с. д. фракцией. Оба эти органа провокатор должен был охранять, чтобы оправдать себя перед нами».

Когда Кингисепп возобновил допрос Малиновского, то первым делом спросил:

— Почему в Поронине вы не сказали правду, если, как уверяете, уже тогда порвали с полицией?

Малиновский поднял на следователя удивленные глаза:

— Так там же мне вполне доверяли, чего же мне было сознаваться! Вот если бы мне не верили, тогда другое дело, может быть, и сознался бы...

Кингисепп побледнел от охватившего его гнева. Но тут же взял себя в руки и спросил глухим голосом:

— Так и уехали, не сказав правды?!

И услышал в ответ:

— Знайте, когда я прощался с Лениным, то каждая клеточка моего тела дрожала. Если вам тяжело, то подумайте, что было тогда со мной, хоть я и провокатор, но ведь тоже человек...

Кингисепп подумал: есть ли смысл продолжать следствие? Малиновский уже сказал о себе все! Следователь отвернулся к окну, почти не слушая, что говорит Малиновский. А тот вновь стал многословно уверять, что, находясь с 1915 года в немецком лагере для военнопленных в Альтен Грабау, сделался совсем другим человеком, полностью осознал мерзость своих преступлений.

— Я не решал, это решилось само собой — я должен предстать перед народным революционным судом... Куда мне было деваться? Мне нечем было жить, как только верой в ваше правое дело, а к вам мне двери были закрыты, я их сам закрыл. Ехать в Польшу, куда меня хотели послать как поляка, остаться в Германии — это значит скрываться, а я этого не хотел, не мог. Вот и решил приехать сюда, чтобы кровью смыть свой позор... Потому я, приехав в Петроград, и пошел в Смольный. Там сказал: «Арестуйте меня, я Малиновский!»

Кингисепп не верил Малиновскому, в его раскаяние, в его готовность смертью искупить свои преступления... Когда Малиновский, наконец, замолчал, Кингисепп вызвал часового и приказал ему отвести подследственного в тюрьму ВЧК.

4. ВОЗМЕЗДИЕ

1 ноября 1918 года Малиновскому был предъявлен весь следственный материал. Затем ему вручили постановление Следственной комиссии о передаче его дела в Обвинительную коллегию Трибунала. По просьбе Малиновского ему назначили защитника. 3 ноября было готово обвинительное заключение. В нем устанавливалось, что Малиновский добровольно и сознательно, по собственной инициативе и исключительно из целей корыстного обогащения предложил свои услуги охранной полиции и своей службой в полиции причинил «прямой ущерб русскому рабочему классу и грядущей российской рабоче-крестьянской революции».

5 ноября 1918 года в газете «Известия ВЦИК» появилось сообщение: «Сегодня в 12 часов дня в Кремле открывается сессия Верховного Революционного трибунала. Первым будет разбираться дело по обвинению бывшего члена Государственной думы Р. Малиновского в провокаторстве».

Два курсанта ввели в зал здания Судебных установлений в Кремле Романа Малиновского. Он сел на скамью, отделенную барьером, и сразу уткнулся в папку с бумагами; на протяжении всего процесса он избегал смотреть в зал, словно боясь встретиться глазами с теми, кого предавал.

В зал вошли обвинитель Крыленко и защитник Оцеп. В четверть первого на невысоком помосте появились судьи Верховного Революционного трибунала. Кресло председателя занял Карклинь. После оглашения длинного обвинительного акта Карклинь обратился к подсудимому:

— Гражданин Малиновский, вы признаете себя виновным?

— По существу признаю себя виновным, но некоторые пункты отрицаю.

Крыленко предложил Малиновскому уточнить, какие именно факты, установленные на предварительном следствии, он отрицает. Малиновский сказал, что не давал взятки писарю за справку о несудимости, не имел он в Петербурге на квартире телефона, не получал прибавки к жалованию от Белецкого и т. п.

Трибунал приступил к допросу свидетелей.

В зал вызвали Валентина Федоровича Плетнева, бывшего меньшевика. Он знал Малиновского еще в начале его «карьеры», когда тот подвизался в Москва в профсоюзе рабочих-металлистов. Среди рабочих уже тогда поговаривали, что Роман снюхался с охранкой. Чтобы рассеять слухи, Малиновский иной раз сам заводил разговор о провокаторах, мол, скоро кое-кого выведут на чистую воду. Затем Плетнев сообщил, что до 1911 года Малиновский вращался в меньшевистских кругах и многие даже удивились, узнав, что он баллотируется в Государственную думу по большевистскому списку. Маскируясь под большевика, Малиновский рассчитывал скорее и надежнее сделать «карьеру», поднять себе цену в глазах охранки.

В зал ввели Джунковского, бывшего командующего отдельным корпусом жандармов и товарища министра внутренних дел. Крыленко предложил Джунковскому сказать, когда он и председатель думы Родзянко узнали о службе Малиновского в тайной полиции.[20]

— Я не совсем хорошо помню, — ответил Джунковский уклончиво.

Потом все же вспомнил, что о службе Малиновского в охранке ему сообщил Белецкий еще до своего ухода из департамента полиции, где-то в начале 1914 года (Малиновский был уволен в мае того года).

— А вы сказали Родзянко?

— Это Родзянко меня спросил: «Скажите, Малиновский — сотрудник департамента полиции, мне вы это можете сказать?». Я подтвердил...

— Почему же скрыли от думы?

— Был бы слишком большой скандал!

— Вы подтверждаете факт выдачи Малиновскому шести тысяч рублей при отъезде за границу?

— Безусловно.

После десятиминутного перерыва в зал ввели Виссарионова, вице-директора департамента полиции. Он подробно рассказал о свиданиях Малиновского с Белецким, на которых обычно присутствовал. Виссарионов заявил, что его пугала «глубокая нервность Малиновского», она могла подвести его, а заодно и охранку.

Защитник высказал предположение, что «глубокая нервность» Малиновского была следствием того, что он тяготился своим двойственным положением, и просил Виссарионова указать на какие-нибудь факты, подтверждавшие это. Но свидетель не мог назвать ни одного такого факта.

Крыленко поставил Виссарионову вопрос: что, по его мнению, было более весомым — польза для правительства от сведений, которые давал Малиновский, или тот ущерб, который он, сам того не желая, наносил правительству своими выступлениями в думе? Виссарионов ответил, что ущерб правительству все же перевешивал.

Трибунал перешел к допросу подсудимого. Малиновский ответил отрицательно на вопросы о том, знал ли он, кто еще работает на охранку, содействовал ли он тайной полиции во время ликвидации московской