Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

На суде некоторые свои поступки Малиновский объяснял по-другому, чем на предварительном следствии. Свое согласие идти служить в охранку он объяснял теперь не столько опасением, что рабочие узнают про его уголовное прошлое, сколько тем, что полиции удалось убедить его в безнадежности борьбы, мол, «кругом измена, кругом провокация». Свои колебания перед тем, как согласиться стать провокатором, Малиновский объяснил не отвращением «к этому предложению», а боязнью не справиться «с той двойной ролью, которую я должен был нести».

По залу пронесся гневный шум, когда Малиновский заявил, что он «совершенно спокойно согласился служить в охранке», а потом уже «не колебался ни в чем, вопроса об угрызении совести у меня не было. ..». И, словно спохватившись, добавил, что после возвращения с Пражской конференции ничего важного полиции не сообщал, а пройдя в думу, старался от полиции многое скрыть, ему, мол, доставляло удовольствие морочить жандармам голову...

— Но там приходилось работать с такими, как Белецкий, Виссарионов и Иванов. Более преступных личностей, чем Виссарионов и Иванов, я никогда не видел и не могу себе представить. Это охранники до мозга костей, так умело высосут из человека даже то, чего он не хочет сказать... Они сделали из меня свое орудие. Конечно, не без моего согласия, я ведь мог протестовать. Но их способы начали действовать разрушающим образом на мою психику. Я перестал быть человеком...

Более определенно, чем на предварительном следствии, Малиновский показал на суде о своих стараниях попасть в думу.

— Если я все-таки попал в думу, то потому, что этого хотел, и если бы не хотел, если бы не прикладывал стараний, то я бы туда не попал... Были препятствия, их я преодолевал средствами и приемами, которые разрушали меня морально...

Избрание в думу, по словам Малиновского, не доставило ему ожидаемого удовлетворения, а наоборот:

— У меня с особой силой проявлялся страх, что меня могут открыть... Этот страх, что я могу быть открытым, делал из меня такого человека, что я постоянно дрожал, дрожал перед каждым... Порвались нервы... порвалось все... В это время Надежда Константиновна писала в письме: «Роман заработался». Нет, не заработался, дышать стало нечем, мне хотелось уйти...

Несколько иначе, чем на предварительном следствии, Малиновский объяснял на суде, почему он в Поронине обманул партийную комиссию, созданную ЦК по его делу.

— Думал, никогда не откроется, что я доносил, охранка уверяла, что и следа не останется, все расписки уничтожат и я никогда не смогу быть открыт... Потому и не сознался в Поронине...

Зал снова гневно зашумел. Но Малиновский, словно не замечая этого, продолжал:

— Я верил, что никогда не обнаружится, что я был провокатором... И в немецком плену я думал, что, если вернусь, то не буду рядовым работником, а в силу присущих мне качеств я опять выдвинусь...

Полностью разоблаченный, Малиновский еще мечтал о карьере, о власти над другими людьми, о славе! Свои длинные показания, продолжавшиеся более часа, Малиновский закончил патетически:

— Вот и все, что я хотел сказать... судите меня, как я должен быть судим. И мне, и вам приговор ясен. Верьте мне: я его спокойно приму, потому что другого не заслужил. Все!

Малиновский кинул взгляд на суд и сел. Многие в этом взгляде Малиновского уловили обратное тому, что звучало в его словах: надежду на пощаду.

Председатель объявил:

— Ваше слово, товарищ обвинитель.

Крыленко начал с того, что преступление признано, смысл его ясен.

— Основным фактом, подлежащим выяснению в этом процессе, гвоздем процесса является вопрос: зачем, зная свои преступления, зная оценку их.., зачем, в силу каких психологических оснований, на что рассчитывая, добровольно явился сюда и отдался в руки революционных властей провокатор Роман Малиновский? Вот первый вопрос, который встает перед нами и который каждый из нас хотел бы разрешить. Может ли суд поверить, что Малиновский явился, только движимый сознанием своей вины и желанием искупить ее хотя бы смертью? Или тут имелся расчет на что-нибудь? Вот вопрос, который стоит перед нами, и да будет мне позволено ответить, исходя не из факта добровольной явки Малиновского и его раскаяния, а исходя из анализа мельчайших деталей — они, быть может, поведают нам правду более искреннюю и более глубокую, нежели факт явки и все самобичевание здесь подсудимого.

Анализируя факты, добытые в ходе предварительного следствия, обвинитель приходит к выводу, что верить в искренность Малиновского нельзя. В характере Малиновского доминирует авантюризм самый бесшабашный и самый беспринципный, руководимый исключительно личным честолюбием. Для осуществления своей цели Малиновский не останавливался ни перед чем.

Был ли он человеком, запутавшимся и попавшим в лапы охранки? Терзается ли он своим предательством?.. На все эти вопросы я отвечаю: нет и нет. Анализ действий Малиновского говорит обратное!

В заключительной части своей речи обвинитель сказал:

— Человек без чести и без принципов, извращенный и аморальный с первых же своих шагов, решивший стать предателем, как он сам признает, «без угрызения совести»; человек, поставивший своей задачей чистый авантюризм и цели личного честолюбия и для этого согласившийся на страшную двойную игру, — человек крупный, в этом нет сомнения, но потому вдвойне, в сотню раз более опасный... не имеющий никаких сдерживающих центров, кроме личных целей, — вот кто был Роман Малиновский в момент избрания в думу!

Обрисовав основные преступления Малиновского, прокурор снова возвращается к вопросу, поставленному в начале своей речи: зачем же он пришел с повинной?

— Это его последняя карта и последний расчет. Что даст ему жизнь в Канаде или в Африке? Ведь он мог уехать туда и не возвращаться в Россию. Но жить в бесславии, влачить дни под гнетом всеобщего презрения и ненависти... А вдруг помилуют? А вдруг выйдет? А вдруг удастся последний кунштюк? Это — последняя карта и последний риск, и старый авантюрист решил: революционеры не злопамятны, авось выйдет!

Свою речь Крыленко закончил так:

— Человек, который нанес самые тяжелые удары революции.., а потом пришел сюда, чтобы здесь продемонстрировать свое раскаяние, я думаю, он выйдет отсюда только с одним приговором. Этот приговор — расстрел.

Защитник Оцеп просил Трибунал учесть, что «проклятые условия жизни толкнули Малиновского в щупальца жандармов с инквизиторской психологией, которые творили из человека провокатора». Защитник призвал суд поверить в искренность Малиновского, в его раскаяние, принять во