Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

Кингисепп перешел к расследованию двойной игры, которую вел Малиновский как депутат думы.

— Сразу после избрания вас депутатом вы отправились в Галицию к Ленину...

— Да, товарищи посоветовали, надо, говорят, тебе к Ленину поехать за директивами...

— Товарищи посоветовали? А может быть, полиция? Белецкий?

— Белецкий даже не знал, что я ездил...

Следователь снова раскрыл показания Белецкого:

«Как только выборы Малиновского состоялись, до моего сведения было доведено владимирским губернатором о намерении избранного от Владимирской губернии депутата Самойлова отправиться за границу для получения соответствующих директив от Ленина... Я предложил полковнику Мартынову немедленно командировать к Самойлову Малиновского, дабы узнать, с какими планами и намерениями едет Самойлов... Вместе с тем я послал в Москву С. Г. Виссарионова.., поручив ему лично переговорить с Малиновским о необходимости ему также поехать к Ленину за границу... отдельно от Самойлова и быть очень осторожным в своих выступлениях...».

— Кто дал вам деньги на поездку? — спросил Кингисепп после того, как Малиновский прочел это место в показаниях Белецкого.

— На партийные деньги поехал...

— И от Белецкого получили?

Малиновский собирался отрицать, но заметив, что следователь потянулся к папке с документами, счел за лучшее промолчать.

— Следствие интересует декларация социал-демократической фракции в ответ на речь председателя Совета Министров Коковцева. Эпизод относится к декабрю двенадцатого года...

— Декларацию я показал Белецкому, верно...

Это был документ первостепенной важности. В нем подвергалась резкой критике вся политика царского правительства, а также излагались основные положения Программы РСДРП и требования рабочих России. Огласить декларацию в думе фракция поручила Малиновскому. Узнав об этом, Белецкий потребовал представить ее ему на просмотр.

— Были у Белецкого замечания? Он требовал смягчить что-нибудь в декларации... или что-нибудь изъять?

— Нет... да я бы на это и не пошел!

Кингисепп предложил Малиновскому прочесть продолжение показаний Белецкого:

«Текст декларации Малиновский дал мне на свидании 27 ноября 1912 года; каждый пункт он отстаивал сильно, боясь с первых же шагов во фракции возбудить к себе подозрение со стороны сочленов, но вместе с тем каждый пункт был неприемлем для меня;... единственным пунктом, который я отвоевал, это было то место в декларации, где выставлялось требование широкого народовластия...».

— Подтверждаете?

— Врет Белецкий! — в крайнем возбуждении выкрикнул Малиновский.

— Читайте дальше! Вслух!

Малиновский замотал головой, отказался читать. Кингисепп стал читать сам — дальше Белецкий заявлял, что декларацию он показал министру внутренних дел Макарову; Макаров поехал с ней к председателю Совета Министров Коковцеву и попросил его поговорить с председателем Государственной думы Родзянко, чтобы тот как-нибудь помешал оглашению в думе самых острых и важных мест декларации. Коковцев так и сделал. Родзянко обещал. Во все это был посвящен и Малиновский. «Я сговорился с ним», — пишет Белецкий. Сговорился!

Малиновский все это отрицал начисто.

— Если я действительно не огласил несколько строк, то лишь потому, что пропустил их нечаянно при перелистывании...

— Какие строки?

— Теперь уж не помню...

Кингисепп снял с этажерки толстый том стенографического отчета заседаний Государственной думы и раскрыл его на речи Малиновского:

«Малиновский (читает декларацию): «... социал-демократическая фракция IV Государственной думы будет, исходя из социал-демократической программы, согласовывать свои действия с выдвинутыми движением рабочих масс задачами...».

Председатель: — Член Государственной думы Малиновский... Прошу вас не пользоваться таким исключительным чтением своей речи...

Малиновский (снова читает декларацию): «В интересах представленного нами рабочего класса мы будем отстаивать введение восьмичасового рабочего дня...».

После того, как его прервал Родзянко, Малиновский перескочил через два абзаца! Первый из них начинался словами: «В противовес призрачной власти третьеиюньской думы, превратившейся в канцелярию для проведения видов и намерений бюрократии, мы выдвигаем требование полновластного народного представительства...» Это был как раз тот пункт, против оглашения которого так ратовал Белецкий.

— Это чистая случайность! — стал убеждать Малиновский следователя. — Меня сбил председатель и выкрики правых... я начал читать не с того места...

— Вы по-прежнему утверждаете, что Белецкий не требовал никаких изъятий из декларации? — перебил его Кингисепп.

— Он не требовал и я б не согласился... Прошу мне верить!

Кингисепп приказал снова ввести Виссарионова. При нем ли у Белецкого шел разговор с Малиновским о необходимости изъять из декларации фракции РСДРП наиболее острые места?

— Помню, что на одной нашей встрече был прочитан проект декларации... Белецкий требовал некоторые места смягчить.

— Вы делали отметки, что именно нужно изменить?

— Делал по указанию Белецкого...

Виссарионова увели.

— Скажите, Малиновский, бывало ли, что Белецкий запрещал вам выступать в думе?

— Что-то не припомню...

— Постарайтесь вспомнить...

— Был один раз... На фабрике Гевартовского служил такой Модель. В запросе, который фракция внесла в думу, он упоминался как один из виновников избиения рабочих. Белецкий предупредил меня: «Модель знает, что вы служите в охранке, и может вас выдать, если вы выступите против него в думе» ...И я отказался выступать с этим запросом. Это был единственный случай, когда я послушался Белецкого... Он не раз требовал, чтобы я прикинулся больным и отказался от выступления в думе, но я на это не шел...

— Если вы ненароком допускали резкости в своих думских речах, Белецкий делал вам выговор?

— Никогда! — выкрикнул Малиновский, и осекся. Отрицать не имело смысла. И это было известно следователю.

— Однажды после моей речи о смете министерства торговли и промышленности Белецкий выразил неудовольствие по поводу сказанных мною заключительных слов: «Ни гроша правительству, руки которого обагрены кровью ленских рабочих».

— И впредь вы избегали резкостей?

— Избегал, но не потому, что этого хотел Белецкий... Просто не получалось, вспомню, кто я, кому служу и... выбираю слова помягче...

Малиновский обхватил голову руками и прерывающимся от волнения голосом продолжил:

— Понимаете ли вы, что это такое: ежедневно, ежеминутно, и ложась спать, и вставая, думать: ты провокатор, ты провокатор... Не может быть большего наказания... О, ужас!

Кингисепп прервал допрос, приказал часовому накормить Малиновского, дать ему отдохнуть, а потом привести обратно. Самому даже есть не хотелось. До начала следствия Кингисепп знал, что ему придется копаться в грязи, но все же не в такой... Здесь нет границ подлости... Однако следствие положено вести без предубеждений...

Когда Малиновского привели вновь, Кингисепп