Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

— Познакомиться с Лениным, войти к нему в доверие... Так сказал Мартынов... Тут я понял, зачем я нужен, за что мне деньги платят...

Это совпадало с тем, что показал на допросе бывший директор департамента полиции Белецкий:

«Перед выездом Малиновского было предложено начальнику Охранного отделения поручить Малиновскому войти в доверие к Ленину, остановить на себе внимание как его, так и окружающих господина Ульянова лиц, собрать как можно точнее справки о задачах момента и произвести своими выступлениями известное впечатление в свою пользу».

На Пражской конференции Малиновский был избран в ЦК[16].

Какой смысл был Малиновскому делать «карьеру» в партии? Белецкий дал на это такой ответ: «Как агент Охранного отделения он видел, что не только его значение, но главным образом материальная оценка его услуг, оказываемых правительству, зависит от степени его влиятельности в партии».

Кингисепп обвел это место карандашом. Белецкий верно назвал одну из главных пружин, которые двигали Малиновским: тяга к богатству, к наживе.

Теперь Кингисепп решил выяснить, как провокатор оказался в Государственной думе?

— Когда в Праге зашла речь о вашей кандидатуре в думу, как вы отнеслись к этому?

— Обрадовался и испугался...

— Чего испугались?

— Уголовное дело было за мной, а по закону бывшим уголовным избираться в думу запрещалось...

— В Праге вы сказали об этом?

Малиновский заерзал на стуле.

— Сделал намек...

Кингисепп ждал продолжения.

— Что уж тут! — неожиданно воскликнул Малиновский и, захлебываясь, стал рассказывать. — Утаил я от Ленина... и что вором был, не сказал, и что судился за кражу, тоже не сказал... Жил, мол, по чужому паспорту, за что привлекался... Обманул я Ленина! Потому казнился: Роман, что делаешь? Но было уже поздно... Не скрою, льстило мне звание члена думы, льстило, хотя не признавался себе в этом. Говорил себе: пройду в думу, покажу родным, чего добился, а потом уйду под каким-нибудь предлогом... Но это уже был бред больного человека... В Праге я совершил преступление, и по сей день покоя оно мне не дает...

В глазах Малиновского стояли слезы, его руки дрожали. Кингисепп встал, подошел к окну. Дождь кончился. Площадь выглядела умытой. «Нет, не только злато соблазнило Малиновского... У него взвинченное до предела честолюбие! Да, вот где, пожалуй, кроется главное...», — размышлял Кингисепп. Он вернулся к столу, взял «исповедь» Малиновского, нашел нужное место и перечитал его: «Социал-демократом и большевиком я был потому, что попал на этот поезд, попади я на другой, возможно, с такой же быстротой мчался бы в другую сторону». Что ж, сказано цинично, но искренно, подумал Кингисепп, Малиновскому было все равно, на каком поезде ехать, лишь бы он вез его в гору...

Сев за стол, Кингисепп продолжил допрос:

— Вернувшись из Праги в Москву, вы доложили Мартынову, что вас прочат в депутаты думы. Как он к этому отнесся?

— Приказал согласиться!

— Приказал?

Малиновский кивнул головой. Но дело обстояло не совсем так. Охранка сначала сомневалась, все-таки риск большой. Малиновский настаивал, доказывая Мартынову «всю важность и выгоду для правительства иметь агентуру в социал-демократической фракции думы». Мартынов доложил об этом директору департамента полиции. Белецкий проявил к этому делу интерес и предложил Мартынову «не сдерживать Малиновского в его честолюбивых замыслах», более того, содействовать их осуществлению.

— Рассказывайте дальше...

Чтобы иметь избирательный ценз, надо было работать постоянно на одном месте шесть месяцев. Малиновский поступил на фабрику Фермана. Помощник механика Кривов, опасаясь того, что Малиновский обойдет его и станет механиком, добился увольнения соперника за месяц до того, как он наберет нужный ему срок. Неожиданно Кривова арестовали.

— За что? — спросил Кингисепп.

— Не знаю.

Малиновский солгал. Он обратился в полицию, Кривова арестовали и держали под стражей ровно столько, сколько нужно было Малиновскому, чтобы подкупить фабричного конторщика. Тот выдал справку, что Малиновский не уволен, а ушел в отпуск. Вместе с «отпуском» получалось шесть месяцев непрерывной работы на фабрике. С ведома охранки Малиновский съездил к себе на родину, где тоже за крупную взятку достал у писаря справку о несудимости. Так полиция расчистила своему агенту дорогу в Государственную думу.

В последний момент заколебался Белецкий, все же Малиновский имел четыре судимости, три из них за кражу со взломом. Своими сомнениями он поделился с министром внутренних дел Макаровым. Тот распорядился: «Предоставить дело избрания своему естественному ходу и в него не вмешиваться». В октябре 1912 года Малиновский был избран в Государственную думу и переехал в Петербург.

— Московская охранка передала меня департаменту полиции, Белецкому.

Заметив, что Малиновский не спешит продолжать, Кингисепп напомнил ему:

— Вы поступили в распоряжение Белецкого...

Но Малиновский не отзывался. Он сидел, опустив плечи, нервно поглаживая обросшее щетиной лицо. Не глядя на следователя, глухо сказал:

— Все, что скажу сейчас, скажу не в оправдание себе, мне нет прощения, а только для того, чтобы вы знали правду... Еще будучи в московской охранке, я сделал попытку уйти из позорного дела. Я умолял Мартынова отпустить меня, клялся, что не могу больше так жить, что охранке от меня пользы не будет... Но Мартынов не соглашался. Бросить все, бежать? Была у меня такая мысль. Но служба в охранке превратила меня в жалкого труса. На собраниях я казался себе смельчаком, а дома, наедине с самим собой, превращался в ничтожество. Бессонные ночи... муки совести — она таилась еще где-то в глубине меня...

Что кроется за этим самобичеванием? Это притворство? Искренность? Или раскаяние? Если искренность и раскаяние, то естественно было бы ожидать от Малиновского правдивых показаний, а он лжет, изворачивается. Кингисепп мягко, даже немного сочувственно спросил:

— Скажите, Малиновский, переехав в Петербург, вы порвали с московской охранкой?

Малиновский закивал головой:

— Порвал, сразу порвал!

Кингисепп откинулся на спинку кресла и долго молчал. Потом раскрыл папку и показал Малиновскому его расписки: работая на департамент полиции в Петербурге, он одновременно оказывал услуги и московскому охранному отделению, получая от него за каждый донос от 25 до 50 рублей.

Малиновский взглянул на расписки и тотчас поник. Кингисепп смотрел на Малиновского и думал: чего стоят твои излияния и тирады о муках совести?! Одно притворство и лицемерие.

2. В ПЕТЕРБУРГЕ

30