Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

Затем Малиновский подробно изложил случай, якобы сыгравший роковую роль в его дальнейшей жизни:

«По дороге попался нам одинокий дом, куда я вошел; в нем никого не было. Я стал искать, нашел хлеб, сыр, масло и 13 или 23 рубля денег; по дороге в Липно нас арестовали и осудили за кражу. Взломав печку в Чарнском волостном арестном доме, я бежал. Два или три месяца провел среди самых страшных подонков общества, был арестован и осужден за кражу и взлом казенного здания на 1 год и 6 месяцев тюрьмы».

Кингисепп, сверив это место «исповеди» с документами, установил, что Малиновский судился за уголовные преступления четыре раза, из них трижды за кражу со взломом — в 1894, 1896 и в 1899 году.

После отбытия наказания он работал в Плоцке на фабрике перламутровых изделий, а затем отбывал военную службу в столице, в лейб-гвардейском Измайловском полку. Одно время был конюхом у ротмистра, а когда вернулся в роту осенью 1905 года, с ним случилась непонятная история. Малиновский излагал ее так: «За агитацию должен был идти под суд, но штабс-капитан Разгильдеев зачислил меня добровольцем на Дальний Восток, куда я не доехал...».

Кингисепп поставил на полях большой знак вопроса. К этому надо будет вернуться...

В апреле 1906 года Малиновский уволился в запас и поступил токарем на петербургский завод Лангензипена. Здесь, по его словам, он впервые познакомился с политической агитацией и начал работать «на общественном поприще». Сначала он член рабочего комитета завода, потом районный секретарь союза металлистов, а через короткое время уже секретарь общегородского правления этого союза.

Но по мере того, как он делал карьеру в рабочем движении, росло опасение, что «при первом аресте откроют, что я сидел за кражу, назовут вором, и я погиб». Снова и снова в своих показаниях Малиновский возвращался к мучительной мысли, что товарищи узнают про его уголовное прошлое и отвернутся от него. Несколько раз появлялось желание открыться товарищам, но «ложный стыд не позволял этого сделать».

Кингисеппу показалось странным, что Малиновский так много говорит о «грехе молодости», о своем опасении, что грех этот откроется. Но поняв, куда клонит Малиновский, поставил на полях три восклицательных знака.

В ноябре 1909 года Малиновский был арестован как делегат Всероссийского антиалкогольного съезда. Вопреки его страхам, старая история с кражей не обнаружилась. Продержав Малиновского около трех месяцев, полиция выпустила его «с воспрещением права жительства в Петербурге». Малиновский переехал в Москву. «Боясь ареста, — пишет он, — от политической работы я отошел...». Но у Малиновского уже было имя в рабочих кругах, о нем знали в партии. Весной 1910 года В. П. Ногин при личной встрече сообщил Малиновскому о намерении кооптировать его в Русское бюро ЦК РСДРП. Малиновский дал согласие и ожидал этой кооптации. Но в мае был арестован по обвинению в содействии организации нелегальной партийной типографии в Ярославле.

«Держали нас в охранке 7 или 8 дней, — продолжал Малиновский, — 15 или 16 мая меня вызвали на допрос. Первоначально на допросе я отрицал все, но когда ротмистр Иванов показал мне снимок — я и Макар (Ногин) вместе — и сказал, что знает о типографии, мне стало страшно — ничего еще не сделал и уже на каторгу; я буквально без гроша в кармане, жена и двое детей. А он тут, как сатана: «Согласитесь у нас служить — и все закроем». Нужно быть жандармом и таким, как Иванов, чтобы передать те приемы и слова, какими он пользовался, чтобы меня уговорить».

Но Малиновский, по его словам, сначала не соглашался стать тайным осведомителем охранки. «Начались опять угрозы, уговоры, угощение чаем, папиросами, отвлеченные разговоры о семейной жизни, о роли охранки, что она не против прогресса... Боже мой, что это было! Он, как паук, опутывал мою душу и тело, и когда подметил, что я, наверное, колеблюсь, то ласково, как кот, подошел: «Согласитесь, а если не согласитесь, то не только вы, но и многие ни в чем не повинные поедут на каторгу, а вы, кроме того, будете открыты, что сидели за кражу». Ложный стыд за себя, позор, которым покроется имя брата, доктора в Казани, судьба сестер, из которых одна служила учительницей, другая гувернанткой, а третья только что вышла замуж за техника, боязнь за нищету и голод жены и детей сделали свое дело. Я согласился. Обещали жалованье 100 рублей. Не деньги, а угроза заявить всем, что я вор, была решающим моментом. Рухнуло все, что было под ногами, и я покатился в пропасть...»

Кингисепп прочел несколько следующих страниц, исписанных крупным корявым почерком, и, пересев на диван, закурил трубку. Малиновский хочет убедить следствие, что он жертва жизненных обстоятельств. Так ли это? Страх за семью, угроза быть разоблаченным в краже, ложный стыд — все это, безусловно, сыграло свою роль. Только ли поэтому Малиновский стал провокатором? Тогда почему же? Корыстолюбие, деньги? До денег он жаден... Но только ли ради злата пошел он служить в охранку?

Выбив золу из трубки, Кингисепп вернулся к столу и продолжал чтение показаний Малиновского. Время от времени он заглядывал в лежавшие тут же на столе материалы прежнего дознания. Что-то не все сходится... Следователь все чаще ставил на полях вопросы, подчеркивал волнистой линией строки.

Малиновский подробно излагал историю своей службы в охранке: как он выдавал подпольщиков, как наводил жандармов на следы партийных комитетов и тайных типографий, как «делал доклады» департаменту полиции о деятельности ЦК партии и большевистской фракции думы. Читать все это было тяжко, многое просто не укладывалось в голове, казалось страшной, дикой выдумкой.

Свои показания Малиновский закончил такими словами: «Вот моя исповедь. Если не ясно — спросите, дам ответ. Зачем я приехал? Приехал кровью смыть мою когда-то позорную жизнь...».

Так ли это? Можно ли верить в его раскаяние? Не есть ли явка с повинной лишь последней ставкой в игре старого авантюриста? На что он рассчитывает? На прощение, на милость победителей? Кингисепп долго сидел за столом, курил.

Утром 29 октября 1918 года, так и не уснув в эту ночь, Кингисепп приказал доставить к нему на допрос Малиновского.

Кингисепп видел его и прежде — в 1913 и 1914 году, когда по заданию эстонской организации РСДРП держал связь с большевиками — депутатами думы. Человек, который сидел перед ним сейчас, мало походил на того Малиновского — депутата, внушительного, уверенного в себе, полного собственного достоинства. Тогда он носил черный сюртук, стоячий крахмальный воротничок, фабрил усы.

Сейчас на нем