Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

постоянно добрых ко мне отношений, умоляю выяснить, чего хочет от меня Джунковский?». Вы просите Белецкого похлопотать за вас, чтобы новый директор вам доверял и приблизил к себе... Вы не хотели рвать с полицией, Малиновский!

— Я сам ушел, сам!

Кингисепп взглядом велел ему помолчать и продолжил:

— Поняв, что полиция хочет от вас отделаться, вы умоляете Белецкого уговорить Джунковского хоть «обеспечить денежно» вас и вашу семью. Свидетель Джунковский, Белецкий обращался к вам по этому поводу?

— Да, и из уважения к господину Белецкому я...

— Ясно! Вам было известно, когда уехал Малиновский?

— Мне доложили сначала, что он выбыл из Петербурга, а потом, что он переехал границу...

Джунковского увели.

Продолжать допрос Малиновского следователь не спешил. Он перебирал в памяти все, что было связано с неожиданным уходом Малиновского из думы... Это было тогда, как гром среди ясного неба. Никто не мог понять, что толкнуло его на этот шаг. Меньшевики распустили слухи, что Малиновский провокатор, но не могли подтвердить это ни одним убедительным фактом. Сознательные рабочие единодушно осудили Малиновского за дезертирство, но слухам не верили.

Поступок его объясняли по-разному. Кингисепп перечитал показания большевиков, которые они дали следователю еще весной — летом 1917 года. Надежда Константиновна Крупская заявила: «Когда Малиновский неожиданно вышел из членов думы, то это обстоятельство объяснялось нами, как следствие его нервности, его недоразумений с софракционерами...». Зиновьев заявил следователю, что во время одного приезда Малиновского в Поронин, тот поделился с ним своим желанием сложить с себя полномочия члена думы, но тогда Зиновьев счел, что «это каприз». Далее Зиновьев говорил: «Малиновский казался очень самолюбивым, болезненно самолюбивым человеком... Что такой человек может быть провокатором — никому не могло и прийти в голову...»[19]

После бегства из думы Малиновский неожиданно объявился в Поронине, где тогда находилось заграничное бюро ЦК РСДРП. Кингисепп решил тщательно расследовать его поведение там и узнать, как он объясняет свой поступок.

— В Поронине вы сказали правду?

— Зачем? Ведь я уже покончил с этим...

— Чем же вы объяснили свой уход из думы?

— Приводил мотивы личного характера... связанные с моим прошлым... но какие, сейчас не помню... сослался на конфликты во фракции...

Когда Малиновского увели, Кингисепп пошел к Елене Федоровне Розмирович, она ведь в те дни была в Поронине, где давала показания комиссии ЦК, созданной для расследования дела Малиновского. Розмирович рассказала:

— В Следственной комиссии я давала против Малиновского обширные показания. Рассказала все доходившие до меня слухи, все свои подозрения, перешедшие потом в уверенность... Ленин настоял на том, чтобы я повторила свои показания в присутствии Малиновского. Хотя мне было и тяжело, но я это сделала... Малиновский давал объяснения по некоторым пунктам моих показаний, причем старался дискредитировать меня в глазах членов комиссии, не останавливаясь и перед инсинуациями личного характера...

— Вы приводили факты?

— Чаще всего в своих показаниях я выражалась так: «Если бы вы сами видели, если бы сами слышали Малиновского, то и у вас тоже была бы уверенность в его виновности...» ...Могу еще указать на одно обстоятельство, которое я приводила в комиссии... На наших собраниях Малиновский сообщал свои впечатления по поводу каких-либо фактов необыкновенно увлекательно и красноречиво, а в думе та же его речь получалась гораздо бледнее, он как бы сглаживал острые углы...

Кингисепп вернулся в свой кабинет. В папке прежнего дознания нашел сообщение Надежды Константиновны Крупской о партийном суде над Малиновским в Поронине:

«Малиновский... представлял не вполне ясные причины своего ухода, лишь некоторое время спустя он дал более или менее принципиальное объяснение своему поступку; вначале же ссылался на то, что погорячился, что если бы председатель Государственной думы не поторопился, то он, Малиновский, взял бы свое заявление обратно... Обращала на себя внимание некоторая театральность Малиновского... В оправдание своего ухода он ссылался на разногласия с товарищами по фракции. Данных, изобличавших Малиновского в сотрудничестве с охранными отделениями, не имелось в нашем распоряжении, потому партийный суд единогласно постановил считать обвинение недоказанным; свидетели Розмирович (Трояновская) и Бухарин не могли, насколько я знаю, подтвердить своих подозрений никакими серьезными фактами...».

В комиссию, образованную ЦК для разбора дела Малиновского, входил и Зиновьев. В 1917 году он объяснял решение комиссии так: «...Мы выслушали ряд свидетелей (Бухарин, Розмирович). У нас не осталось и тени сомнения в том, что он не провокатор. Уход объяснялся личными делами, усталостью, нервностью, болезненным самолюбием. Питерцы требовали более строгих мер за нарушение дисциплины. Но в провокацию ни Петровский, ни Каменев и другие ни секунды не верили...».

Кингисепп сидел и размышлял о поведении Малиновского на партийном суде в Поронине. Вошла Елена Федоровна и молча положила перед ним несколько отпечатанных на машинке страниц.

— Только что доставили из архива...

Кингисепп взглянул на бумаги и понял, что теперь-то все станет ему ясным. Это были письменные показания Владимира Ильича следователю Чрезвычайной Следственной комиссии по расследованию преступлений царского режима Н. А. Колокову от 26 мая 1917 года. Владимир Ильич писал о партийном суде над Малиновским:

«После ухода Малиновского мы назначили комиссию для расследования подозрения (Зиновьев, Ганецкий и я). Мы допросили немало свидетелей, устроили очные ставки с Малиновским, исписали не одну сотню страниц протоколами этих показаний (к сожалению, из-за войны многое погибло или застряло в Кракове). Решительно никаких доказательств ни один член комиссии открыть не мог. Малиновский объяснял нам свой уход тем, что не мог дальше скрывать своей личной истории, заставившей его переменить имя, что история эта связана-де с женской честью, что история имела место задолго до его женитьбы, он назвал нам ряд свидетелей в Варшаве и в Казани, между прочим, одного, помнится, профессора Казанского университета. История казалась нам правдоподобной, бурный темперамент Малиновского придавал ей обличье вероятности, оглашать такого рода дела мы считали не нашим делом. Свидетелей мы постановили вызвать в Краков или послать к ним агентов комиссии в Россию. Война помешала этому.

Но общее убеждение трех членов комиссии сводилось к тому, что Малиновский не провокатор, и мы заявили это в печати».

Далее В. И. Ленин указал причины, почему ЦК партии и он лично не верили в провокаторство Малиновского:

«Мне лично не раз приходилось рассуждать так: после дела Азефа меня ничем не удивишь. Но я не верю-де в провокаторство здесь не только потому, что не вижу ни доказательств,