Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

Таня

Я ему говорила, я все сказала, но это же надо знать Пашу. Он если упрется, то все, вызывай Таманскую дивизию и стреляй по нему, а толку все равно не будет. И всегда такой был.

Что, ну вот что ты можешь сделать в этой ситуации?

Ведь понятно все, и не надо строить иллюзий. Да, свинство воровское эта дорога, из-за которой у людей дома снесут и нам жизнь отравят… про то, что цены в Турсуновке упадут, даже не говорю. И что? Жизнь теперь положить на эту борьбу? А толку?

Жизнь ты положишь, допустим. Как Миша Бекетов, например. Чирикова, та хоть ноги унесла с двумя детьми, в Эстонию переехала и сидит там тихо. А Мишу, который задолго еще до всей истории с трассой через Химкинский лес полез бодаться с этой шоблой областной, избили так, что он овощем сделался. Так и прожил лет пять, пока не помер. Ты туда же захотел? Мало тебе, что ты третий год без работы сидишь после того письма про Крым?

Я знаю, что не мог Паша не подписать. Знаю и уважаю, пусть он про меня что угодно думает. Когда все уже вписались: и Витька, и Вадик, и еще куча народу – понятно, что тут деваться некуда. Но ты же не в одиночку живешь, не в лесу. Петьке еще надо на ноги встать, у Андрея все не так гладко, как ты думаешь, я, в конце концов, тоже живой человек, между прочим…

Ведь всё уже, Паша, закрылась лавка. Это не то что не девяностые, уже и не двухтысячные даже. Были воры. Мы думали – они милее кровопийц. А выяснилось, что ничего подобного: как понадобилось, сразу стали кровопийцами. Будешь ты со своими бабками воздух сотрясать, но этот бульдозер уже не остановить.

Вот что мешает просто сходить в посольство, просто узнать про этот лессе-пассе? Ничего больше – просто поинтересоваться, что и как. Ведь по-всякому просила, и в шутку, и всерьез…

И в тот вечер опять – тысячу раз уже говоренное…

– А дальше что? – спрашивает. – Предположим, сходил, предположим, продали все – две квартиры, дом этот, вообще все и свалили. Стариков твоих мы куда денем? А детей? С собой? А там жить на что? И их всех кормить…

– Нет, лучше здесь сдохнуть, среди березок.

Он увидел, что я начала заводиться, но и сам вдруг озлобился, даже протрезвел.

– Может быть, лучше не сдохнуть, а выжить? – спрашивает.

– Это все, что ты можешь сказать? Я тебя очень прошу, давай раз в жизни обсудим это спокойно, без эмоций, ну пожалуйста. Можно ведь не продавать, можно сдать. И не обязательно, кстати, гражданство брать, можно просто жить, если недвижимость есть, даже арендованная. И не обязательно, кстати, Израиль – пожалуйста, да где угодно. А среда… что среда? Вот в Праге, все говорят, только русский и слышно на улице…

– Ладно, – говорит, – сдадим, свалим, всех с собой заберем… хотя я бы за детей решать не стал…

– Да не надо ни за кого ничего решать, ты за себя реши, они потом приедут, если не идиоты.

– И что мы там будем делать? Друг на друга пялиться?

А я давно над этим думала.

– Если Прага, то там можно на Радио Свобода устроиться.

От слова «устроиться» его аж передернуло.

– Как будто ты не знаешь, – говорит, – что это за клоповник… И кем же ты меня там видишь? Рядовым клопом? Или руководящим?

Ладно, думаю.

– Что мы там делать будем, ты спрашиваешь? Так я тебе скажу – просто жить, прости за пошлость. Жить и радоваться. Сколько той жизни осталось-то… А здесь нам что делать?

– Просто жить, – сказал, – прости за пафос.

– Ну все ведь уже, все… никого же не осталось… пустой город… позвонить некому… Думаешь, Жора с Леной этот вариант не обсуждают?

Паша голову поднял и сказал:

– Если честно, то я все понимаю не хуже тебя… но вот, скажем, Витька и Вадик… у них этого запасного аэродрома нет… Я им что должен сказать – до свидания, дорогие друзья, приятно было повидаться, счастливо оставаться, созвонимся?.. Еще Серега…

И такая меня обида взяла, просто до слез. Витька и Вадик – это самое главное, конечно. Не говоря о Сереге. Моя жизнь – дело тридцать третье. Понятно.

Утром Жорке позвонила, рассказала, что у нас тут происходит, и попросила кого-нибудь мне найти, кто понимает в недвижимости в Чехии, в виде на жительство, в налогах тамошних. Только, говорю, ты меня не выдавай.

Жора среди Пашиных друзей самый вменяемый. Не волнуйся, говорит, человека найду. Но лучше бы ты с Пашей как-то все-таки… чтоб не за спиной.

Невозможно, Жора, говорю, просто нереально, он уперся как баран, ты его знаешь.

Павел

Понятно было, что будет непросто, но я, конечно, не представлял, насколько далеко все уехало за эти три года. С одной стороны, время от времени с кем-нибудь перезвонишься или увидишься из тех, кто еще работает, послушаешь, что по редакциям происходит… Но если сам в этом не варишься, то и не ощущаешь происходящего, как выражался Саша Мостовщиков, заведовавший у нас отделом информации, во всей полноте глубины.

Все, что удалось добыть поначалу, – так это пару сочувственных постов в фб у друзей-стотысячников. Юрка Николаев, правда, отказал, хотя на него я рассчитывал больше всех. Он объяснил честно: не могу, старик, я от себя пишу только про котов своих и погоду, за все остальное заплачено за каждую букву, и, если я начну тут изображать гражданскую позицию, мои работодатели меня не поймут.

Сеня Поронин зато не подвел. Он выслушал коллизию, выпил залпом треть привезенной мною бутылки «Белуги» и задал деловой вопрос: тебе как – помягче или с размаху? Давай, отвечаю, с размаху. Правильно, одобрил Сеня.

Пост его начинался так: «Вороватые пидарасы протянули лапы к одному из самых охуительных уголков Подмосковья…»

Ого, говорю, строгий стиль у вас тут принят.

Законы жанра, объяснил Сеня: напишешь «Пришла зима» – никто и ухом не поведет, напишешь «Как же, сука, холодно в этой гребаной стране» – пара тысяч лайков как с куста.

В публикациях отказали все, кто делает вид, что их поводок подлиннее будет, чем у остальных, – и «Новый ракурс», и «Ведомости», и «Городской курьер». А тех, кого в строгом ошейнике держат на больших каналах, я и просить не стал – чего понапрасну людей ставить в неудобное положение?

Неожиданная удача ждала меня на областном телевидении, где отыскалась Лера Норицкая, с которой лет десять назад познакомились в каких-то гостях, очень тепло и славно пообщались – хорошего человека видно сразу