Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

Охрана отработала слаженно. Людей Глебниковых уже положили лицом в пол. Оружие собрали. Проходы перекрыли. Никто больше даже не пытается дёрнуться. Но мне на них плевать.

Передо мной только Мамонтов. Тварь, которая должна была защищать собственную дочь. Но вместо этого он сделал из неё оружие.

Продали одну. Сломал вторую. Убил их мать. А сейчас смотрит так, будто всё ещё считает себя хозяином положения.

— Это ты, — выдыхаю я и хватаю его за ворот рубашки.

— Убери от меня руки, щенок, — его голос срывается, хотя в глазах ещё плещется уверенность, что я ему ничего не сделаю.

Но я не Стальнов, и даже не Чернобор. Я не разговаривать сюда пришёл. Улыбка сама растягивает губы. Только ничего весёлого в ней нет.

— Ты сейчас пожалеешь, что не сдох до нашего приезда, — ровно произнося каждое слово и первым ударом ломаю ему нос.

Голова Мамонтова дёргается назад. На губах появляется кровь, но он не падает. Только смотрит на меня с той же ненавистью, с которой до этого смотрел на Яну.

И это бесит ещё сильнее. Второй удар приходится в живот. Он сгибается, задыхаясь. Я подхватываю его за шею и подтаскиваю к столу, что стоит у стены, впечатывая лицом в край стола.

— Это за её мать, — четко и с расстановкой, и снова поднимаю, чтобы опять выпустить то, что копилось всю эту неделю.

— За Аню, — и снова удар.

— За школу, куда ты отправил шестнадцатилетнюю девчонку, — ещё один удар.

Он пытается что-то сказать, но вместо слов изо рта вырывается хрип.

— И это за каждый раз, когда она решила, что не заслуживает, чтобы её защищали.

Бью снова. Мамонтов валится на колени, а я не чувствую ничего. Ни боли в рёбрах. Ни жара в боку. Ни того, что одежда становится мокрой. Только ярость.

— Туман, хватит! — голос Чернобора бьёт по комнате не хуже выстрела. — Он нам живым нужен!

— Мне — нет. — Хватаю Мамонтова за волосы и заставляю поднять голову. — Посмотри на меня, сука.

Его взгляд расфокусирован, но он всё же смотрит.

— Она больше не твоя дочь, — произношу медленно, чтобы он понял каждое слово. — У тебя нет дочери. Нет внука. Нет семьи. Ты сам всё уничтожил. А теперь я уничтожу тебя.

— Марат!

Север снова врезается в меня сбоку и оттаскивает от Мамонтова. На этот раз к нему присоединяются ещё двое охранников. Я дёргаюсь.

Первого сбрасываю. Второму едва не заезжаю локтем в челюсть, но Север успевает перехватить руку.

— Приди в себя! — рычит он мне в лицо. — Посмотри на Яну!

— Отпусти Север, — выдыхаю с рыком другу в лицо.

— Сначала посмотри на неё!

Я пытаюсь вырваться и всё же поворачиваю голову. Скиф стоит возле окна с мобильным у уха.

— Хмурый, внутрь! — отрывисто произносит он. — Девчонка ранена. Машину к центральному входу. Быстро!

Я не сразу понимаю смысл слов. Не потому что не осознаю их, а потому что не хочу понимать.

Но взгляд уже сам находит Яну. Она уже лежит на белом мраморном полу возле опрокинутого стула. Хотя я сажал её на стул.

Но Яна уже на боку. Одна рука прижата к животу, вторая лежит рядом. Пальцы едва заметно дрожат.

Она в сознании, смотрит на меня, но её лицо становится всё бледнее. Слишком быстро. В комнате будто выключают звук.

Она в сознании, смотрит на меня, но её лицо становится всё бледнее. Слишком быстро.

В комнате будто выключают звук.

Я перестаю слышать крики, приказы и маты. Перестаю видеть людей. Есть только она.

Моя ведьма.

Та, которую я обещал закрыть. И не смог.

— Яна...

30.

— Яна... — произношу и не узнаю собственный голос.

Север разжимает руки, и я сразу оказываюсь рядом с ней.

Падаю на колени так резко, что боль простреливает рёбра. Но она кажется ничем по сравнению с тем, что я вижу.

Кровь. Слишком много крови. Она просачивается между её пальцами и собирается на светлом полу.

— Эй, красавица, — произношу я, пытаясь поймать её взгляд. — Посмотри на меня.

— Смотрю, — едва слышно отвечает она.

— Хреново смотришь. Давай внимательнее, — говорю грубо, но её губы пытаются растянуться в улыбке.

Мне нужно убедить себя, что всё нормально, но не получается.

— Ты... опять командуешь, — тихо выдыхает Яна.

— Да. А ты опять не слушаешься, — злюсь, вот только на кого?

Осторожно убираю её руку и прижимаю к ране сложенную ткань, которую кто-то протягивает сбоку.

Яна вздрагивает.

— Больно? — спрашиваю, хотя вопрос идиотский.

— Нет, Марат. Я просто... — язвит, но голос срывается, — решила полежать.

— Ещё язвить можешь. Значит, жить будешь.

— Сам поставил диагноз? — вот теперь улыбка касается её губ.

— Да. У меня большой опыт, — несу чушь и гоню от себя мысли, которые уже выстаиваются в ответы, что меня совершенно не устраивают.

Я просовываю одну руку ей под колени, вторую под спину. Яна тихо стонет. Этот звук разрывает меня изнутри.

— Потерпи, ведьма, — шепчу ей, и слышу как голос дрожит

— Не называй меня... — выдыхает Яна сквозь зубы, но я перебиваю.

— Буду. Ещё лет семьдесят минимум. Так что привыкай, — твечаю и поднимаю её на руки.

Мир качается. Перед глазами на мгновение темнеет, но я удерживаюсь. Просто слишком резко поднялся. А может это рёбра. Но мне сейчас плевать.

Яна прижимается лицом к моей груди. Её дыхание горячее, поверхностное.

— Марат...

— Я здесь.

— Ты ранен, — её тихое замечание, а у меня сердце готово разорваться в груди.

— Царапина, — шепчу ей в макушку.

— На тебе кровь, — не унимается моя ведьмочка.

— Твоя, — говорю и тут же понимаю, насколько страшно это звучит.

Будто вся кровь на мне принадлежит ей. Нет, блядь! Не позволю.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю, шагая к выходу. — Глаза не закрывай.

— Я устала, — и в голосе звучит самое страшное — принятие!

— Отдохнёшь после загса, — отрезаю я, но жду, как благословения, что она будет огрызаться.

— Иди... нахер.

— Уже лучше. А то я начал переживать, — пытаюсь улыбнуться но сам уже почти у выхода.

Холл проносится мимо смазанными пятнами. Чьи-то руки